Орлы смердят

«То, что он не умер вместе с остальными, лишало всякой законности его высказывания на личные и другие, такие же незначительные темы»

Нууууу я не знааю!!!! (капризно, мигренисто, стервозно, истерично, лошадь и немного нервно, «Захаааар!» - как прочтёте уж) Я не знаю кто такой Лутц Бассман, он же Антуан Володин, он же Мануэла Дрегер, он же.. Изольда Меньшова.. она же Валентина Понеяд (а ну-ка проверь). Никого не знаю, но мне уже никто не нравится, особенно учитывая, что они все живут в одной голове. Не знаю в чьей! Но им явно тесно — и они хотят вторгнуться в мою, провести зачистку, выжечь напалмом мирное коренное население в стадии гомеостаза и воцарить там ПОСТЭКЗОТИЗМ! Я не знаю, что это! Пжалста, нинада! Я не знаю зачем столько восклицательных знаков! (годовой лимит почти исчерпан, и где мне их брать теперь? Под 11% у Маяковского?! Больно жирно. Да и не разговариваем мы с ним давно) И если б я знала, что из бэд-трипа положено выходить через такую вот книжку, я б ещё недельку не выходила, пока не откроется другой портал. Но я ж не знала! А теперь уж все схлопнулось — назад дороги нет — позади зеркало тарковского, зона стругацкого (или наоборот) и пепел каутского стучит в сердце. Вся в саже, прахе, тлене, мазуте, тухлой и глухой сталкерской воде птичьем помёте, всклокоченных вонючих перьях, и радиационный след стелется — но по эту сторону добра и зла. Соблюдайте дистанцию!

Уф, попустило.. Теперь другие знаки. На самом-то деле, мне обычно начхать на авторские права. Авторское дело маленькое: поставил точку и всё — текст уже тебе не принадлежит. В лучшем случае издательству «Вечность» (А какие там, позволь спросить, гонорарные ставки? - как справедливо интересуется писатель А. Волос). Поздно приходить к читателю в кошмарах и комментариях на тему, что ты там хотел сказать, а тем более приводить с собой толпу своих доп. сущностей (в очередь, сукины дети!) — мы уж теперь сами как-нибудь тут. Творец, висящий над душой, не очень-то позитивно влияет на свободу воли, да и незамутненное восприятие события-текста тоже. Но перед нами случай особый, то есть рядовой для совриска: смотришь ты, допустим, на картину (арт-объект) в прохладном гулком лофте, и вариантов развития мысли количество ограниченное. Раз: нихъя не понятно, но очень интересно. Два: я тож так могу. Вот так вот все не-хочу-думать-чем чёрным забрызгать, а сверху чучело птички приколотить. И надпись: «Это не птичка». И подпись: ….Но тут набежит перепуганный искусствовед: «Не-не, так нельзя, - говорит, - надо чтоб имя было «культурно гибридное», а то как же тогда «расшатать решётки языков ради торжества и провала, провала и торжества наднациональной литературы униженных и притесненных». Отойдите, гражданка, концептуализма на вас нет! Соблюдайте дистанцию. Подпись: Варвалия Лоденко, она же Лутц Бассман, она же Антуан Володин. Да, и вот вам буклет с комментариями. Точки мы не ставили — у Маяковского дорого брать.»

Зря я, конечно, тот буклет прочитала... Антуан Володин — буду, все же, считать его корневой сущностью, утомилась — картинки рисует до примитивности простые, хороший писатель: он пугает, а нам страшно. И душно. И липко. Хотя, казалось бы, что: обычный черный квадрат постапок. В потерянном во времени, в метапространстве и в пасти безумия безымянном мире — в мире живых позвоночных - есть телевизоры, а в них «ксенофобы-журналисты» ,«развлекатели-милитаристы» и белый шум, в двери то и дело звонят продавцы «Бардо Тхёдол» и карманных «Некрономиконов» («Не хотите ли поговорить о Говарде нашем Лафкрафте?» - спрашивают, должно быть), по искореженным напалмом развалинам скачут чумазые святые, выкрикивая непристойности, в гетто прячутся прекрасные недочеловеки - без крыльев, но с прочими монструозными мутациями — «самцы, самки или того хуже», последние «уйбуры», последние русские, ещё другие существа новой формации — в медицинских масках на брезгливых физиономиях, там малярийно-болотистые рынки органической еды на ином берегу — туда довезёт на пароме Ной-Харон, если сможешь доказать, что ты навозная муха, и вовсе не хочешь примкнуть к мировой революции и увидеть «начало эгалитристской эры», сям — приобретшие эшеровскую геометрию высотки на проспекте Братьев Самагон: с гнездами вонючих орлов на крышах — можно отгонять их, если сохранилось стремление к «социальной интеграции». Но надо торопиться — незримые «официальные гоминиды», с глухих, как крышка люка, небес то и дело бесцельно применяют загадочное оружие античеловеческой силы, после которого остаются только черное пространство между сном и смертью, сумрачное пустозвучье, тошнотворный хаос, химически стабилизированная жуть и омерзительно чавкающий под руками гудрон, в который ты неминуемо превратишься. Вжууух! Всё, не успел. Никто не успел. Вечность пахнет нефтью — какие уж тут гонорарные ставки?

Никто не успел. Никого не осталось. Сгорели все. Остались говорящая мертвая птица, говорящая неполиткорректная кукла, воспоминания, ведущие в никуда, и говорящий Гордон Кум (он тоже не успел), который их вспоминает, медленно погружаясь в мерзкую жижу, которая была его семьей, которая была его друзьями, которая была его домом, которая была его городом, которая была его жизнью, которая смерть, которую вспоминает Кум. Валяется в смерти, копается в смерти, в постэкзотическом бреду извазюкивается в смерти с головы до ног. Эх, помыться бы! Но нельзя — и не потому что клише, вода ядовита или Андрей Арсеньевич не позволяет — мёртвые обидятся, неуважение к мёртвым. Мёртвых надо старательно размазать по себе и рассказать эту книжку: всё в этой книжке — сказки для мёртвых. Даже не сказки — анекдоты и побасенки, чтобы рассмешить мертвецов. Мёртвым лишь бы поржать.. Не, ну а чё? Никаких других забот не осталось мёртвым: мертвецов — и тех хоронить не надо уже. Поздно. Никто не успел. А теперь сказка.

Сумерки окрашивались черно-фиолетовым, черно-фиолетовым, черно-аспидным, черно-вороным, Сумерки окрашивались черным. И наступали.

Долгий-долгий план. Голоса за кадром нет. Ветра тоже.

И вот стоишь в сумерках и с буклетом — а там мелкий шрифт, не видно дальше. Драгоценный искусствовед, разъясните, пжалста, пока я не влезла в препинательные долги, а? Совершенно непонятно мне зачем Лутц Бассман, он же Ольга Зайонц, подвергает своё дегенеративное человечество всем этим превратностям апокалиптического восторга, если заранее решил — быть вам всем смердящей лужей, без вариантов ваще? Грозное предупреждение? Антивоенный манифест? Но, позвольте, что за антивойна может быть у самоназванного «воина-поэта»? Тогда война? Но за и против кого? Ни та, ни другая сторона: ни окончательно выродившееся добро, ни офигевшее сверхчеловеческое зло — не вызывают желания немедленно примкнуть или хотя бы посочувствовать. Ну разве что на уровне: «было живое — стало мертвое, было твёрдое — стало жидкое и газообразное». Трансгуманистическая война? Тогда какие будут рац. предложения? Не будет? Океееей….А птичку зачем приколотили? Птичку жалко. Или это не птичка? Или вот ещё вопрос (влезла-таки), и идите уже, куда шли: Антуан Володин - он переводчик с русского на французский — не мог сам свою книжку обратно перевести? Кто такой Валерий Кислов — он же? Не очень-то постэкзотично.

«Разбирается в русской литературе»… А я растворяюсь в кислоте, хуле… Как и любое белковое позвоночное.

Конец. Точка.

Гордон Кум пришёл в город, который сгорел до основания. «Там, где, раньше находился город, теперь расстилалась бесконечно уродливая бугристая угольная равнина». В этом городе погибла вся его семья: Мариам Кум, Сария Кум, Иво Кум и Гурбал Кум. Гордон Кум умирает. Умирая, он разговаривает с куклой-голливогом и умершей малиновкой.

— Эти истории ничем не заканчиваются, — заметила малиновка. — Это не истории, — ответил голливог. — Это отдельные моменты из историй. Отдельные сцены. Правильнее говорить о сказнях. — Отдельные сцены и образы, чтобы развлечь мертвых, — объяснил Гордон Кум. — Чтобы развлечь мертвых, которых я любил. Чтобы развлечь моих близких, товарищей и друзей. Тех, что отсюда. Здесь замурованных в руины или размазанных вокруг нас в виде гудрона

На руинах города звучат истории мёртвых и умирающих этого вымышленного мира. Мир состоит из городов, подвергаемых постоянным бомбежкам и зараженных радиацией. Большинство людей живёт или жило в гетто. Были люди и недолюди.

Каждая глава о разном и в разных стилях. Глава «13. В память о Марио Грегоряне» напомнила мне книгу Джона Стейнбека «Гроздья гнева» своей неприкаянностью и беспомощностью человека перед ударами судьбы, а ощущения от чтения главы «15. Чтобы рассмешить Мариаму Кум» похожи на образ Макондо из романа Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества» муссонами и плотской любовью. Есть главы развивающие основную тему – это «Пепел» с умирающим или умершим Гордоном Кумом. Есть второстепенные, которые встречаются только один раз и являются обрывком истории, одной идеей, которая ждёт реализации или уже реализована в литературной форме. И не обязательно, что истории об этом мире. Это может быть сон главных героев, их кошмар, выдуманный мир или голоса в голове.

Если сравнить с музыкой, то форма романа «Орлы смердят» похожа на рондо. Главная тема «Пепел» и множество эпизодов, чтобы «рассмешить» детей, «развлечь» взрослых и помянуть тех и других. Некоторые главы похожи на темы с вариациями. Основная тема повторяется, но каждый раз добавляются новые оттенки и история обрастает подробностями. Иногда смысл истории меняется на противоположный, что удивляет и поражает. Фрагмент темы с вариациями:

Здесь горела Мариама Кум. Здесь горела Мариама Кум и трое ее детей. Здесь горела Мариама Кум и трое ее детей, Сария Кум, четырнадцати лет, Иво Кум и Гурбал Кум. Здесь часами горела гордая и непреклонная Мариама Кум и трое ее детей, Сария Кум четырнадцати лет, Иво Кум также четырнадцати лет и их старший брат Гурбал Кум

Читать роман «Орлы смердят» - это как «шагать среди смерти, шагать по смерти, шагать внутри смерти» и слышать голоса, голоса, голоса.

Хотелось бы всех поименно назвать, Да отняли список, и негде узнать. Для них соткала я широкий покров Из бедных, у них же подслушанных слов. О них вспоминаю всегда и везде, О них не забуду и в новой беде, И если зажмут мой измученный рот, Которым кричит стомильонный народ, Пусть так же они поминают меня В канун моего поминального дня.

Я хочу исполнить реквием. Я хочу исполнить реквием по живым и мертвым. Я хочу исполнить реквием по живым, пока они мертвы, и по мертвым, пока они живы. Я хочу исполнить прекрасный и полный горечи реквием по живым, которые еще мертвы, и по мертвым, которые еще живы. Я очень хочу исполнить вместе с малиновкой и голливогом прекрасный и полный горечи реквием по живым, которые, стоя на страже этого города, разрешили мне умереть, и по мертвым, призраки которых все еще бродят по городищу. Я очень хочу исполнить вместе с малиновкой и голливогом прекрасный и полный горечи реквием, в память о живых и мертвых, чтобы рассмешить их, чтобы они, вне зависимости от своего статуса и самоощущения, знали, что их помнят и могли посмеяться, даже если смеяться особенно не над чем, даже если малиновка и голливог — труп птицы и кукла, с которыми я веду и буду вести беседы собственным голосом, пока какая-то субстанция не поглотит меня полностью, не заберет в мир мертвых или не выдернет из мира живых, пока я не причалю к одному из берегов, я буду говорить так, будто я жив и мертвы все вокруг, так, будто я мертв и живы все кругом. Я очень хочу исполнить, хотя, по правде сказать, уже исполняю, и мертвая малиновка и чудом уцелевший голливог исполняют вместе со мной моими голосами, реквием, ужасный и полный радости, в память обо всех и о себе, чтобы рассмешить живых, мертвых и себя, зависшего между жизнью и смертью, смотрящего из мира пока еще живых в мир погибших, где погибла Мариама Кум, где погибли трое ее детей, где пока еще жив Гордон Кум, хотя и он уже почти причалил на той стороне, и нельзя сказать точно, закончено ли его путешествие, сможет ли он бросить якорь или продолжит скитаться по этому миру, который больше не существует, в котором есть лишь истории и воспоминания, в которых есть только смола и мертвые тела, которым никогда больше не стать живыми. Послушайте, как я исполняю реквием. Я исполняю его для вас.

***

Здесь когда-то был странный мир. Здесь когда-то был странный мир, в котором жило много хороших людей. Здесь когда-то был странный мир, в котором счастливо и не очень жило много хороших и не очень людей. Здесь когда-то очень давно, до того, как все стало смолой, был странный и живой мир, в котором счастливо и не очень жили хорошие и не очень люди, у каждого из которых была своя история, не всегда понятная и никогда не законченная, но та, что должна быть рассказана вслух. Здесь когда-то, не так уж и давно, но все еще до того, как все стало смолой, был странный и живой мир, который сейчас стал простым и мертвым, в котором счастливо и не очень жили люди с крыльями и без, скорее не очень, чем счастливо, жил человек, в чьей голове говорил женский голос, но что с ним сталось мы не знаем, здесь напряженно и несчастно стоял в тени вокзала человек, которого всеми силами пытались выманить, но он пытался не сдаваться, и еще множество людей, у каждого из которых своя история, которая достойна быть рассказанной вслух, и пусть она не окончена и никогда не будет окончена, хоть и кажется, что смола была концом всех этих историй, но малиновка будет говорить, кукла будет говорить, Гордон Ким будет говорить до тех пор, пока в память не врежется мемориальная доска с выбитыми на ней именами тех, кто здесь сгорел, здесь упал, здесь стал пеплом и смолой. Здесь когда-то был мир, а теперь нет ничего.

*** Жил на свете Лутц Бассман. Жил на свете Лутц Бассман, который на самом деле не существовал. Жил на свете Лутц Бассман, который на самом деле не существовал, а вместо него существовал Антуан Володин. Жил на свете Лутц Бассман, который существовал в веренице других несуществующих авторов, каждый из которых есть более-менее существующий Антуан Володин, который существует скорее менее, чем более, и держит в ежовых рукавицах целую плеяду несуществующих авторов, каждый из которых выпускает литературные произведения в удобном им графике, но за всех них отвечает Антуан Володин, который не является Лутцем Бассманом или Марией Самарканд, но при этом существуют они лишь в его голове, но он не то, чтобы Билли Миллиган, но и не то, чтобы совсем не он. Жил на свете Лутц Бассман, который существовал и веренице других несуществующих авторов, которые пишут в странном жанре, совершенно непонятном и выворачивающем внутренности наизнанку, каждый из которых есть существующий Антуан Володин, который пишет и от своего лица не менее хлестко и отвратительно, держа в ежовых рукавицах не только плеяду несуществующих авторов, но и читателя, который шаг за шагом погружается в литературное произведение как в смолу, и нет разницы, это Лутц Бассман или Мария Самарканд, и где они на самом деле существуют и при чем здесь Билли Миллиган, просто автор делает что-то совершенно непохожее ни на кого, для того, чтобы вспомнить, для того, чтобы развеселить, для того, чтобы. Лутц Бассман никогда не существовал, но его книги брали за живое. И за мертвое тоже.

*** И умер Гордон Кум. Умер, сидя на чем-то на чем можно сидеть, превратившись в сгусток смолы. А теперь внимание, вопрос знатокам: если Гордон Кум умер, значит ли это, что он стал мертвым? Знатоки не дают никакого ответа. Телезрители получают очко и отказываются чревовещать правильный ответ. Вся надежда на шар предсказаний, который, отвечая на поставленный вопрос, говорит:

СЕЙЧАС НЕЛЬЗЯ ПРЕДСКАЗАТЬ

А это значит, что в истории Гордона Кума, Лутца Бассмана и всех прочих малиновок точка еще не поставлена.