Любовь властелина

Это животное преклонение проявляется во всем, даже в языке. Все слова, связанные с понятием силы, всегда несут оттенок уважения. «Великий» писатель, «мощное» произведение, «возвышенные» чувства, «высокое» вдохновение. Постоянно возникающий образ молодца высокого роста, потенциального убийцы. И наоборот, у прилагательных, несущих признак слабости, всегда присутствует оттенок презрения. «Мелкая» душонка, «низкие» чувства, «слабое» произведение. И почему слова «благородный» и «рыцарственный» — слова похвалы? Это — наследство Средних веков. Единственные, кто обладал какой — либо властью, властью оружия, дворяне и рыцари были разорителями и убийцами, следовательно, их уважали, ими любовались. Род людской застали на месте преступления! Чтобы выразить свое восхищение, он не нашел ничего лучше этих двух прилагательных, напоминающих о феодальном обществе и войне, то есть об убийстве, которое и есть цель и высшая честь человеческой жизни. В средневековом героическом эпосе рыцари заняты тем, что неустанно убивают друг друга, то внутренности вываливаются из брюха, то мозг брызжет из разбитого черепа, то всадника разрубают пополам на всем скаку. Благородно! Рыцарственно! Да, застали на месте преступления! Физическая сила и способность убивать наделены идеей душевной красоты!

Бабуинство также — у женщин ужасный зуд непрерывно следовать моде, которая представляет собой имитацию правящего класса и желание к нему принадлежать. Бабуинство — обычай носить шпагу у высокопоставленных персон — королей, генералов, дипломатов и даже академиков, шпагу, которая означает способность убивать. А уж совсем высшее бабуинство — то, что они, чтобы выразить свое высшее почтение перед Тем, Кого более всего почитают, и любовь к Тому, Кто наиболее любим, осмеливаются говорить о Боге, что он — Всемогущий, а это просто омерзительно, поскольку означает их кошмарное преклонение перед силой, возможностью приносить вред и в конечном итоге возможностью убивать.

...итак я одна в закрытой комнате всегда одна целыми днями жду совсем голая так более торжественно он целыми неделями не приходил я караулю у окна вот я вижу идет весь в белом идет быстро по пыльной слепящей дороге кажется что он не ступает по земле босыми ногами он уже близко я такая чистая совершенно обнаженная но вовсе не плоская вот время пришло готово он переступил барьер он святой он царственный он властелин отшельник я на коленях очень серьезная верная ученица вот он передо мной но он не смотрит на меня не замечает очень важно надо чтобы он мной слегка пренебрегал иначе не получится я рядом с ним ничто лишь один ласковый взгляд подобие улыбки и он больше не пренебрегает это так трогательно доброта и улыбка гордеца и вот я обезумела я его служанка но при этом таинственная близость когда в конце концов он принимает меня но в этот момент не глядя на меня он говорит о Боге устремив глаза ввысь он учит меня пути истине и жизни я слушаю на коленях такая чистая он уже не говорит он стоит возле меня потому что знает что сейчас произойдет я так взволнована я склоняюсь перед ним кланяюсь глубоко потом я встаю я ищу кувшин душистой благовонной воды душистого масла это более торжественно но потом руки жирные как-то глупо мыть руки с мылом во время ритуала это нарушит очарование тогда ладно благовонной воды вот я вернулась обнаженная с кувшином я по прежнему благоговею он по-прежнему царственный он не замечает меня надо чтоб не замечал итак я на коленях я осторожно лью воду на его босые ноги в дорожной пыли осторожно распускаю волосы они по ритуалу очень длинные моими длинными волосами я вытираю священные ноги я делаю это долго-долго ох это так хорошо он позволяет мне делать это потому что так нужно я обожаю это еще еще теперь я целую ноги он позволяет мне это делать он не карает меня за мою дерзость губы приникли к священным ногам долго долго потом я поднимаю голову и вижу его чудную улыбку его всепрощающую улыбку я ох я дрожу приближаясь к нему я иду потому что он разрешил чтобы я да я ох это так прекрасно еще еще меня еще ох мой властелин еще еще вас еще властелин во мне.

Да-да, Солаль, и самого дурного толка, — улыбнулся он, обнажая великолепные зубы. — Вот, видишь, сапоги, — показал он и от радости хлестнул себя по правому сапогу. — А внизу меня ждет лошадь! Там даже две лошади! Вторая была для тебя, дуреха, и мы бы так мчались рядом, юные и полные зубов, у меня их тридцать два, причем безупречных, можешь сама убедиться и пересчитать их, или же я увез бы тебя на своей лошади, торжественно увез к счастью, которого тебе так не хватает! Но теперь мне уже не хочется, и нос у тебя великоват, и потом он же блестит и светится, как фонарь, в общем все к лучшему, я ухожу. Но до этого, самка, послушай. Самка, я буду обращаться с тобой как с самкой, и я пошло тебя соблазню, так, как ты заслуживаешь и как тебе самой хочется. Когда мы встретимся в следующий раз, а это будет скоро, я соблазню тебя теми методами, которые они все обожают, пошлячки, грязными методами, и ты влюбишься по уши, как дура, и так я отомщу за всех старых и уродливых и за всех наивных простаков, которые не умеют вас соблазнять, и ты уедешь со мной, в экстазе, с безумными глазами. А сейчас оставайся со своим Дэмом, пока мне не заблагорассудится свистнуть тебе как собачонке.

Значит, вначале — усиленные комплименты. И не бойся перегнуть палку. Они всё подряд глотают. И лучшая наживка — тщеславие. Тщеславны? Да, но прежде всего неуверены в себе. Им так необходимо, чтобы их подбодрили. Потому что утром, в зеркале, они находят столько несовершенств: волосы тусклые и слишком сухие, предательская перхоть, слишком открытые поры, суставы какие-то ужасные, особенно последний, на мизинце, маленький калека-горбун с ничтожным ногтем. То есть ты понимаешь, какую службу сослужишь ей, сделав из нее богиню? Они совсем не уверены в себе. Отсюда — болезненная потребность в новых платьях, которые сделают их новыми, снова желанными. Ох, бедные их ногти, длинные и накрашенные, их идиотские выщипанные брови, их дурацкая покорность законам моды. Скажите им, что в этом году модны юбки с дырой ниже спины, и они побегут надевать дырявые юбки, открывающие их голые полусферы. Хвали все, даже бессмысленные кошмарные шляпки, которые они на себя напяливают, эти вечные нагромождения на голове. Комплименты им нужны как воздух, как новые платья, они сразу дышат полной грудью и расцветают. Короче, будь для нее источником веры в себя, и она не сможет без тебя больше обходиться, даже если тебе и не удалось соблазнить ее в первый же вечер. Она будет думать о тебе, просыпаясь по утрам, повторять про себя твои хвалы, завивая кудри, и это повышает ее способность к концентрации. В скобках замечу: не бойся время от времени быть скабрезным. Это снимет барьеры. Если однажды ей станет известно, что ты знаешь о ее секретном руне, что ты воображаешь себе это руно, белокурое, каштановое или темное, — ее защита нарушена.

Девятый прием, похожий на седьмой, — скрытая сексуальность. С первой же встречи она должна угадать в тебе самца, почуявшего самку. В том числе следует допускать насилие, почти незаметное, которому она не сможет противиться и которое ей не будет неприятно, коль скоро приличия соблюдены. Например, между двумя почтительными фразами невзначай назвать ее на «ты», как бы оговориться, и тут же извиниться за это. И прежде всего, нужно глядеть на нее прямо, с оттенком легкого презрения, ласки, желания, безразличия и жестокости: хорошая смесь и недорогая. В общем, мерзкий пронизывающий взгляд, взгляд захватчика, ироничный и спокойный, словно бы ты забавляешься, глядя на нее с некоторым неуважением и произнося при этом уважительные речи, взгляд, в котором прячется тайная фамильярность. Осанна, кричит тогда ее подсознание, он же настоящий Дон-Жуан! Он нисколько меня не уважает. Как у него это здорово получается! Аллилуйя, я так нежно смущена и не могу сопротивляться! Ты видишь, сколько противоречий. Сильный, но ранимый, презирающий, но осыпающий комплиментами, уважительный, но сексуальный. И каждый новый прием усиливает и оттачивает действие предыдущего, увеличивая тем самым его привлекательность.