Встреча

До какой степени искаженная личность продолжает оставаться собой? До какой степени должно дойти искажение, чтобы любимое существо продолжало оставаться любимым существом? До какого момента дорогое лицо, которое погружается в болезнь, в безумие, в ненависть, в смерть, еще можно узнать? Где проходит граница, за которой "я" перестает быть "я"?

В наши дни мы научились подчинять дружбу тому, что мы называем убеждениями. И даже испытываем гордость от этой нравственной правоты. В самом деле, лишь по-настоящему зрелый человек может понять: мнение, которое мы защищаем, всего лишь любимая нами гипотеза, несовершенная, скорее всего, недолговечная, и только очень ограниченные люди принимают ее за истину или реальность. В отличие от наивной верности убеждениям, верность другу есть добродетель, возможно единственная добродетель, последняя.

Разочарование, вызванное катастрофой, поразившей мою страну, не ограничивалось лишь событиями политическими: это разочарование касалось человека как такового, человека с его жестокостью, человека, всегда готового оправдать собственное варварство благородными чувствами. Я понимал, что сентиментальность (как в частной жизни, так и в общественной) нисколько не противоречит насилию, но, напротив, сливается с ним, оказывается его частью…

Столкнувшись со своим ближним, человек перестает быть свободным существом: сила одного ограничивает свободу другого. А перед животным человек остается самим собой. Свободным в своей жестокости. Отношения между человеком и животным - это извечный задний фон человеческого существования и зеркало, в котором он будет отражаться.

Режимы приходят и уходят. Но границы цивилизаций остаются.

Когда исчезает преданность общему делу, исчезает и симпатия. Но дружба, подчинённая интересам превыше дружбы, не имеет ничего общего с настоящей дружбой.

Все мы говорим об истории литературы, ссылаемся на неё, убеждены, что знаем её, но что конкретно представляет собой история литературы? Лоскутное одеяло, скроенное из разрознённых картинок, которые тысячи читателей делают для себя сами.
Под дырявым небом такой расплывчатой и иллюзорной памяти мы все зависим от чёрных списков, их беззаконных и нелогичных приговоров, всегда готовы следовать их глупому изяществу.

Различные виды искусства по-разному воздействуют на наше сознание; поселяются там с разной степенью лёгкости, с разной скоростью, с разным постоянством, требуют разной степени неизбежного упрощения.

Сентиментальность (как в частной жизни, так и в общественной) нисколько не противоречит насилию, но, напротив, сливается с ней, оказывается её частью...

Грех повторения всегда милосердно стирается грехом забвения (забвение — это «огромная бездонная дыра, в которую низвергается память», память о любимой женщине, так же как и память о великом романе или кровавой резне).

Он знает, что опасность тем более велика, что искусство нашей половины века засорено теоретической болтовней, громогласной и мутной, которая мешает произведению напрямую, без посредников, без предварительных пояснений, воздействовать на того, кто на него смотрит (читает, слушает).

Потому что грех повторения всегда милосердно стирается грехом забвения ( забвение - это "огромная бездонная дыра, в которую низвергается память" память о любимой женщине, так же как и память о великом романе или кровавой резне)

В данном случае дело было не в неприязни к музыке, речь шла о гораздо более серьезных вещах: чтобы ее ничего не связывало с именем, внесенный в черный список.

Поскольку кресло во Французской академии опустело, на него должен был сесть другой поэт, Поль Валери. Согласно принятой церемонии, ему пришлось произнести хвалебную речь в алрес усопшего (Анатоля Франса). На протяжении всего, ставшего легендарным, панегирика он умудрился, говоря об Анатоле Франсе, ни разу не произнести его имени и чествовал этого анонима с подчеркнутой сдержанностью.

Автор написал свой роман не для того, чтобы осудить Революцию, а чтобы исследовать загадку ее участников, а заодно и другие загадки: загадку комического, которым пронизаны все эти ужасы; загадку скуки – неизбежной спутницы трагических событий; загадку сердца, которое радуется всем этим отрубленным головам; загадку юмора, единственного прибежища человеческого существа…

Это судьба всех романов, действие которых слишком тесно привязано к определенному периоду Истории; соотечественники инстинктивно пытаются найти в них документ, удостоверяющий то, что они сами пережили или о чем яростно спорили; они задаются вопросом, отвечает ли образ Истории, данный в романе, их собственному образу Истории, пытаются разгадать политические взгляды автора и вынести свое суждение о нем. Это неизбежно ведет к недопониманию романа.

Где источник этой музыки, этой поэзии? В прозе жизни, в самых бальных банальностях.

"Разумеется, мы из плоти, мы потенциальные туши. Когда я иду в мясную лавку, меня всегда поражает, что я не там, не на месте животного"© Фрэнсис Бэкон
У Бэкона это совсем иной ужас: он истекает из факта случайности человеческого тела, внезапно разоблаченного художником.