Горе от ума

Молчалин: веселое созданье ты! живое!
Лиза: прошу пустить, и без меня вас двое.
Молчалин: Какое личико твоё! Как я тебя люблю!
Лиза: А барышню?
Молчалин: ее по должности, тебя...
Лиза: от скуки. Прошу подальше руки.

Да-с, это я сейчас явил,
Моим усерднейшим стараньем 
И прысканьем, и оттираньем,
Не знаю для кого, но вас я воскресил.

Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве.

Решительно скажу: едва
Другая сыщется столица, как Москва.

Где ж лучше?
Где нас нет

Ночь целую читала.

Люди верят только славе и не понимают, что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерскою ротою, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в «Московском телеграфе». Впрочем, уважение наше к славе происходит, может быть, от самолюбия: в состав славы входит ведь и наш голос.

Ученье - вот чума, учёность - вот причина.

Умна была, нрав тихий, редких правил.

Вам, людям молодым, другого нету дела,
Как замечать девичьи красоты

Досадно, мочи нет, чем больше думать станешь.

-Я гнева вашего никак не растолкую. Он в доме здесь живет, великая напасть! Шел в комнату, попал в другую.
-Попал или хотел попасть?

Отдохнув несколько минут, я пустился далее и на высоком берегу реки увидел против себя крепость Гергеры. Три потока с шумом и пеной низвергались с высокого берега. Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» — спросил я их. «Из Тегерана». — «Что вы везете?» — «Грибоеда». Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис.

Мгновенный переход от грозного Кавказа к миловидной Грузии восхитителен. Воздух юга вдруг начинает повевать на путешественника. С высоты Гут-горы открывается Кайшаурская долина с ее обитаемыми скалами, с ее садами, с ее светлой Арагвой, извивающейся, как серебряная лента, — и все это в уменьшенном виде, на дне трехверстной пропасти, по которой идет опасная дорога.

Признаюсь: Кавказские воды представляют ныне более удобностей; но мне было жаль их прежнего дикого состояния; мне было жаль крутых каменных тропинок, кустарников и неогороженных пропастей, над которыми, бывало, я карабкался.

В Ларсе остановились мы ночевать. Тут нашли мы путешественника француза, который напугал нас предстоящею дорогой. Он советовал нам бросить экипажи в Коби и ехать верхом. С ним выпили мы в первый раз кахетинского вина из вонючего бурдюка, воспоминая пирования Илиады:

И в козиих мехах вино, отраду нашу!

Здесь нашел я измаранный список «Кавказского пленника» и, признаюсь, перечел его с большим удовольствием. Все это слабо, молодо, неполно; но многое угадано и выражено верно.

Зови меня вандалом:
Я это имя заслужил.
Людьми пустыми дорожил!
Сам бредил целый век обедом или балом!
Об детях забывал! обманывал жену!
Играл! проигрывал! в опеку взят указом!
Танцовщицу держал! и не одну:
Трёх разом!
Пил мёртвую! не спал ночей до девяти!
Всё отвергал: законы, совесть, веру!

— Фома Фомич, знаком он вам?
— Пустейший человек, из самых бестолковых.
— Как можно! слог его здесь ставят в образец!
Читали вы?
— Я глупостей не чтец;
А пуще образцовых.
— Нет, мне так довелось с приятностью прочесть;
Не сочинитель я...
— И по всему заметно.

Ей сна нет от французских книг,
А мне от русских плохо спится.

Несчастные! Должны ль упреки несть от подражательниц модисткам? За то, что смели предпочесть оригиналы спискам?