... Дж. Стюарт, занимается тем же насильственным вычитыванием. У него получается, что шедевр Конрада — «Ностромо», хотя критик сам признает, что двести шестьдесят последних страниц романа (около половины) можно вообще безболезненно выбросить. Не отрицает критик и того, что первые шестьдесят страниц воздвигают перед читателем трудно преодолимый барьер. Не спорит, что весь роман написан с нажимом. Наконец, так и сказано, что исполнение сложного замысла не удалось Конраду.

Нехватку жизненности в конрадовской прозе не возьмется отрицать даже воинствующий энтузиаст-конрадианец. Можно ее не замечать, занявшись учетом особенностей другого рода, но это уже не критика и не чтение, что отметил опять-таки Уэллс. Он сказал, что Конрада «больше хвалили, чем читали».

«Если бы меня попросили назвать книгу, которая бы по моему убеждению заставила потомство помнить о Конраде, — я бы назвал этот роман», — говорил Форд, имея в виду «На взгляд Запада».

Пророчество, кажется, исполнилось, потому что о романе то и дело вспоминают...

... Идея «неудачи» или «поражения», которую мы найдем потом с его слов повторенной у западных писателей, выступивших в 20-е годы, формулируется им как основа творчества.

... «Я устал! О, до чего же я устал!» Однако облегчение не приходило. Откуда оно могло прийти? Лишь в конце жизни Конрад вздохнул свободнее: начались переиздания, собрания сочинений (больше двадцати томов), но вместе со вздохом облегчения у него вырвалась фраза: «Я выдохся. Совершенно выдохся!» — это было им сказано в год смерти. Но что было делать, если то, что было для него подлинным материалом, оказалось исчерпано примерно на третьей книге?

С критикой по адресу Конрада, как забывшего родину, выступила в свое время выдающаяся писательница, классик польской литературы, Элиза Ожешко. Некоторые критики считают даже, что «Лорд Джим» был ответом на эту критику.

... Языка русского Конрад не знал, по крайней мере, настолько, чтобы читать на нем. Вместе с тем атмосфера России усваивалась им с детских лет. И мы найдем у него отчетливо выраженную «честь», как будто он читал Герцена (1847); и российскую «немоту», которую в первом из своих «Философских писем» описывал Чаадаев...

... Толстого и Достоевского Конрад не принимал или, вернее, старался не принять. За всем этим, как отметил Томас Манн в предисловии (1926) к немецкому переводу романа Конрада «Секретный агент» (1907), «подоплека политическая и в большом масштабе». Тот же роман был Томасом Манном назван «антирусским» или, точнее, «антироссийским»...

«Нелюбовь — так могу я определить мое отношение к Толстому...» «Невозмож

... В его [Флобера] прокуренной комнате на верхнем этаже парижского дома по улице Фобур Сент-Оноре собирался в середине 70-х годов малочисленный, однако представительный, международный писательский «конгресс». Кроме французов — Флобера, Доде, братьев Гонкур, Мопассана, в кружок входили русский Тургенев и американец Генри Джеймс.

[Р. Л. Стивенсон:]
«Мы — в намордниках, и потому приходится оставлять без внимания по меньшей мере половину жизни, нас окружающей... [...] Оружием буржуазии является голод. Если писатель приходит в столкновение с ее узкими понятиями, она просто и без разговоров лишает его средств к существованию. Сколько же талантов уничтожается сейчас на каждом шагу таким способом!»

... Когда Конрада спрашивали, что все-таки хотел он «Лордом Джимом» сказать, писатель отвечал буквально несколькими словами: «Он один из нас»...