Плохо зная себя, он всё-таки догадывался, что правда, пусть даже и неуместная, подчас оказывается волшебным ключом, открывающим в людях всё лучшее, чем они обладают. Так было, например, с Оганезовым. Возможно, что так же было бы и с Евлаховым, если бы он, Петя, не стал притворяться.
В холодном настроении, овладевавшем Петей постоянно, когда его намерения упорно не осуществлялись, он постучал к Евлахову. Не ответили. Он приоткрыл дверь. В кабинете было пусто. Неужели уехал? Белый халат был небрежно брошен на кресло. Петя вздохнул. «Подожду», - решил он. Впрочем, больше ничего и не оставалось. Он подошёл к стенду и стал рассматривать стекло Часовщикова. Одна из ниточек, которыми матовый кружок был прикреплён к бархату стенда, оборвалась. Петя поднял крышку, осторожно достал стекло и подошёл к окну. Стекло как стекло: матовый кружок, чуть отливавший перламутром. «Неужели эта поверхность, которая ничем, кажется, не отличается от поверхности любого стекла, действительно способна…»
Дверь скрипнула. Вошёл Евлахов, и Петя, испуганно обернувшись, сунул стекло в карман. Движение было непроизвольное. Так, с детства, застигнутый строгим отцом, запрещавшим ему курить, он совал в карман горящий окурок. Евлахов вошёл раздражённый, читая на ходу какое-то письмо.
- А, это вы? – спросил он, откровенно поморщившись, и бросил письмо на стол. – Здравствуйте. Чем могу быть полезен? Садитесь.
Петя застыл, вытаращив глаза, и мгновение, когда всё ещё могло разъясниться, прошло. Чувствуя в кармане стекло, что было физически невозможно, потому что оно весило не больше, чем стекло карманных часов, он подошёл к столу, но не сел, а почему-то встал, крепко взявшись обеими руками за кресло.
Евлахов тоже не сел, должно быть, рассчитывая, что Петя скорее уйдёт, если они будут разговаривать стоя. Он ещё косился на письмо, которое рассердило его, потому что оно касалось всё той же геометрической бессмыслицы, вследствие которой в Институте стекла (если представить его в виде окружности) было два центра: психологический и административный. Не зная этого, автор письма обратился к Евлахову по крайне важному вопросу, который мог решить только Круазе, - то есть не решить по существу, а приказать, чтобы решили другие.
- Если не ошибаюсь, мы уже выяснили, что я не имею отношения… - не дождавшись, что Петя заговорит, начал Евлахов. – Или Вы по другому делу? Тогда, может быть…
Петя покачал головой. Только в детстве находили на него подобные минуты оцепенения.
- Господи боже ты мой! – с тоской сказал Евлахов. – Зачем вы пришли? Если у вас есть дело – говорите, если нет – уходите. Чёрт знает что! – продолжал он. – Ну что вы молчите? Оганезов говорил мне о Вас, и мне не понравилось то, что он говорил, хотя Вы и оказали ему какую-то там услугу. И Скачков говорил. Всё какие-то окольные пути, всё со стороны. Услуга! Почему, скажите, ради Аллаха, должен я заниматься Вашими, а не своими делами? Ещё если бы было в Вас хоть что-нибудь…ну, располагающее, что ли. Так ведь нет! Только одно: взять за горло, добиться своего. А своё – ещё одна диссертация, которых написаны уже несметные сотни.
Он сильно потёр лоб. Волосы смешно торчали на макушке. Наговорив неприятностей, он подобрел и тут же рассердился на себя за то, что подобрел.
- А знаете, что я сделал бы на Вашем месте! – вдруг снова взорвался он, побагровев и уставившись на Петю бешеными глазами. – Не стал бы три дня подряд выпрашивать это стекло, а взял да и украл бы его, если на то пошло, - и концы в воду.
Возможно, что если бы Петя, хотя и нечаянно, не поступил именно так, как советовал ему Евлахов, он нашёл бы, что ответить на его пристрастную речь. Но вместо ответа он только вынул из кармана стекло и сам же уставился на него с растерянным выражением.
- Что там у Вас? – сердито спросил Евлахов.
Он плохо видел и сильно двинулся вперёд, чтобы разглядеть матовый кружок, лежавший на Петиной необъятной ладони. Петя тоже почему-то двинулся, и они чуть не столкнулись лбами.
- Да вот…стекло… - неопределённо ответил Петя.
Евлахов посмотрел на стекло, на Петю, опять на стекло и пискнул.
Петя испуганно втянул голову в плечи. Но Евлахов пискнул не от негодования, а, по-видимому, от восторга. Сорвавшись с места, он подбежал к стенду, заглянул и, хлопнув ладонями по коленям, закатился долгим, хриплым, заразительным смехом.
42 понравилось
