The Moral Basis of a Backward Society

Представление, что поведение индивида формируется преимущественно под внешним воздействием, объясняет, вероятно, почему жители юга Италии принимают такие экстраординарные меры для защиты целомудрия своих женщин. При виде того, как тщательно здесь охраняют женщин, иностранец должен первым делом подумать, что южане невероятно похотливы, и предположить, что, несмотря на все предосторожности, их горячая кровь способствует рождению множества внебрачных детей, а также большому числу супружеских измен и преступлений на почве ревности. Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что процент внебрачных детей на юге не слишком высок (их 5 на 100 родов), супружеские измены случаются редко, а преступления на почве ревности крайне немногочисленны. Оказывается, что в особой заботе о чести дам как бы и нет нужды. Южане, однако, ею буквально одержимы. Почему? Возможно, потому, что, по общему мнению, женщина хранит целомудрие лишь пока ее к этому принуждают. Следовательно, нужно сделать так, чтобы у нее не было возможности согрешить, или же, если это невозможно, заставить ее опасаться последствий. В историях, рассказанных жителями Монтеграно в ходе ТАТ, муж или отец, застав жену или дочь с любовником, «ни секунды не задумываясь, убивает их обоих».
Такое представление о внешней обусловленности человеческих поступков имеет признаки самоисполняющегося пророчества. При всеобщей уверенности, что в отсутствие внешних препятствий мужчина и женщина непременно займутся любовью, мужчина, оказавшись наедине с женщиной, просто-таки вынужден заняться с ней любовью – не сделав этого, он подвергнет сомнению ее привлекательность или свою мужественность. А женщина при этом, зная, что женщины под влиянием соблазна часто забывают родительские советы, имеет все шансы забыть, чему родители учили ее саму. Этот принцип действует и в других ситуациях.

Жители Монтеграно скорее смирятся с тем, что их обманули, чем пойдут жаловаться на крестного. Собственно, крестьяне и стараются выбирать в крестные ребенку тех, с кем, скорее всего, никогда не придется вступать в деловые отношения. Как на своем опыте убедился Прато, наличие крестного, на которого неприлично жаловаться в суд, может поставить человека в невыгодное положение. (Из тех же соображений в крестные не берут близких родственников: с ними, как считается, уж точно когда-нибудь придется ссориться или судиться.)

Одни представители высшего класса не осознают тяжелое положение крестьянина или безразличны к нему. Другие, вроде дона Франко, о нем прекрасно знают, и это знание причиняет им боль. Но человеку из высшего класса, который сопереживает крестьянину, обычно затруднительно – возможно, как раз из-за сопереживания – с ним общаться. Он испытывает перед крестьянином чувство вины, как если бы нес ответственность за его несчастья. Такой господин хочет, чтобы крестьянин не держал на него зла и хорошо о нем думал, и зачастую жестоко клянет тех – например, капиталистов, – кто, по его мнению, сплотились против крестьянина. Но при этом он не способен разговаривать с крестьянином, как один здравомыслящий человек разговаривает с другим. А все потому, возможно, что он не видит в крестьянине подобного себе здравомыслящего человека. Он жалеет крестьянина как существо неполноценное: проклинает класс, к которому принадлежит, систему и судьбу, низведшие крестьянина до такого состояния, но при этом принимает его неполноценность как бесспорный факт.

Когда житель Монтеграно из благородных покупает на площади дыню или корзинку помидоров, он молча вручает ее любому оказавшемуся поблизости знакомому крестьянину – не важно, мальчишке, женщине или мужчине – и тот послушно, будто по-другому и быть не может, относит покупку к нему до мой. Мысли о том, что за услугу можно было бы заплатить, не возникает ни у той, ни у другой стороны. Крестьянин хочет быть вежливым и дружелюбным (civile), твердо зная, что когда-нибудь господин может оказать ему милость или причинить вред. (Ни один крестьянин, даже если он ничего не имеет против Церкви, пальцем не шевельнет, чтобы помочь монахине, несущей тяжелую поклажу вверх по склону в сиротский приют. Монахини принадлежат к высшему классу, но не имеют возможности ни оказать крестьянину милости, ни причинить вреда. Священники, разумеется, могут и то и другое, поэтому им крестьяне помогают.)

Отец Паскуалины умер за несколько дней до ее рождения. Ее мать снова вышла замуж и родила еще троих детей. Отчим был человеком добрым, но вскоре уехал в Америку. По прошествии времени он написал жене, чтобы она с детьми ехала к нему, и прислал денег. Мать Паскуалины продала дом и землю, купила одежду для путешествия и билеты на корабль. Но за восемь дней до отплытия отчим телеграммой велел им не приезжать. Если они приедут, объяснил он, хозяин его уволит. С тех пор от него не было ни строчки, а мать, как могла, в одиночку воспитывала пятерых детей. Из-за того, что ее надежды были так жестоко обмануты, она стала «нервной». «Наверно, никого – даже в те времена – не били больше, чем меня», – вспоминает Паскуалина.

Некоторые селения, расположенные в горах выше Монтеграно, фактически отрезаны от большого мира. Ни учителя, ни врачи, ни священники никогда там не бывают. Карабинеры добираются до этих селений, только если там происходит убийство. Жизнь тамошних горцев, видимо, действительно близка к войне всех против всех. Когда люди с гор приходят на ярмарку в Монтеграно, местные ведут себя с ними чрезвычайно осторожно; «рта открыть не успеешь, как они тебе нож всадят», – говорят о них здесь. И это не обычное пустое злословие в адрес чужаков – нрав у горцев и вправду крутой. Но и в их обществе существуют некоторые механизмы обуздания агрессии: среди них до сих пор сильна вера в колдовство (и поэтому физически сильный человек должен опасаться слабого), а система родственных обязательств, судя по всему, прочнее и разветвленней, чем в Монтеграно.

По словам Прато, когда-то в Монтеграно были ведьмы, которым ничего не стоило погубить всю семью целиком, но сейчас они все уже поумирали. С ним не согласны некоторые земляки, в том числе две или три старые колдуньи, которые предлагают за деньги наложить или снять заклятие и утверждают, что в зависимости от надежности заклятие бывает: 1) «связанное» (legato) – оно, как узел, его легко развязать; 2) «закопанное» (sottoterra) – это снять труднее, но если копать (образно выражаясь), раскопаешь источник зла; 3) «утопленное» (annegato) – еще более надежное, но, в принципе, тело утопленника тоже можно найти; и 4) «сожженное» (bruciato) – тут дело совсем безнадежное, ведь того, что пожрал огонь, уже не вернуть.

Даже безо всяких размолвок, после того как сын женится, его привязанность к родителям практически сходит на нет. Считается, что женатый сын, у которого есть свои дети, не обязан заботиться о благополучии родителей, если они, конечно, совсем уж не голодают. Сельскохозяйственный работник объясняет:

Члены моей семьи никогда ничего для меня не делали, и я тоже ничего для них не делал. Если они оказываются у меня дома, и у меня есть хлеб, я предлагаю им хлеба. Если я прихожу к ним домой, и у них есть хлеб, они мне его тоже предлагают. Я слишком беден, чтобы делать для них что-то большее.

Подобных проблем не возникает во взаимоотношениях с дядьями, тетками, двоюродными братьями и сестрами, а также с более дальними родственниками. Они по своему положению не могут ничего требовать, и поэтому от них нет необходимости защищаться. С такими родственниками общаются теснее, чем с посторонними, но в обычной ситуации дядя или двоюродный брат не входит в дом без приглашения, а крестьянин, отправляясь в поле, не оставляет родственникам ключ.

Родственная неприязнь полезна тем, что предохраняет новую семью от возможных претензий со стороны прежней. Но при этом она мешает родственникам сотрудничать друг с другом[49]. Раздробление земли на крошечные, разбросанные по большой территории участки происходит отчасти в результате семейных дрязг. Например, к участку Прато примыкает участок, принадлежащий его сводной сестре. Сама она эту землю обрабатывать не может, а продать или сдать в аренду Прато не хочет, поэтому участок пустует. Если бы крестьяне умели лучше ладить со своими братьями и сестрами, в некоторых случаях это дало бы возможность путем серии обменов усовершенствовать межевание земли.

Итальянское слово interesse, «интерес», имеет те же значения, что английское interest: 1) «выгода», «корысть», «польза» и 2) «внимание», «любопытство». Однако крестьяне Монтеграно употребляют его исключительно в первом значении. Так, в опросном листе за пунктом «Назовите самое дальнее от Монтеграно место, в котором вы бывали», следует вопрос: «Что там было для вас самым интересным?» Отвечая на него, крестьяне неизменно объясняли, что за польза была им в той поездке или как так вышло, что они там оказались, не преследуя никакой личной выгоды (например, во время армейской службы).

«Все, что мы имеем, нам дает Христос, – говорит Паскуале и тут же добавляет: – Но при всем при том, мы всегда в глубоком проигрыше». Они с женой сделали ставку на Божью милость и из года в год покупают удобрения, отчего погрязли в долгах. Многие в Монтеграно совсем не набожны. В том, что Бог есть, они не сомневаются и считают нужным относиться к Нему с уважением. При этом, как они считают, ни хорошим поведением, ни даже молитвой Его милости и заступничества не заслужить[44]. Бог – как везение, которое, если им можно управлять по собственному усмотрению, перестает быть везением[45]. Получается, что настоящего успеха помогают добиться либо везение, либо благосклонность святых, а никак не бережливость, трудолюбие и предприимчивость. Эти добродетели важны лишь для того, кому и без того везет, и мало кто готов потратить массу душевных сил – как и кучу удобрений – в надежде на такое маловероятное развитие событий

Интервью, которое И. А. Бейн из проекта «Полевые исследования американских университетов» взял у мэра-коммуниста коммуны Гроттоле в Лукании, дает почувствовать знакомую нам по Монтеграно атмосферу всеобщего недоверия и поиска личной выгоды. Объяснив Бейну, что крестьяне Гроттоле не могут работать сообща, поскольку каждый из них пытается урвать что-то для себя, мэр спросил, не подарят ли американцы его коммуне трактор. Получив отрицательный ответ, разочарованный мэр сказал: «Вы сейчас отсюда уйдете, а я выйду на улицу, и там люди спросят меня: „Они обещали тебе нам помочь?“ И я в ответ попытаюсь объяснить, что вы не официальные лица и даже не туристы, а всего-навсего журналисты. „Зачем тогда, – спросят меня люди, – ты на наши деньги покупал для них вино и кофе, если ничего не получил взамен?“»

В завершение интервью Бейн положил на стол перед мэром несколько тысяч лир и попросил распорядиться ими с наибольшей пользой. Может быть, в коммуне есть фонд для покупки рождественских подарков детям? Мэр сначала испугался, а потом вежливо, но твердо отказался брать деньги: «Вы не знаете здешний народ. Если я приму этот подарок, люди на улице скоро начнут спрашивать, а не было ли денег больше и сколько я оставил себе. Да и никакого рождественского фонда у нас нет – откуда бы ему взяться и кто бы стал в него жертвовать?»

Два года спустя Бейн снова посетил Гроттоле. Знакомый ему мэр, проиграв выборы, лишился должности и запил. «Он ничего не делал для людей, и они от него устали, – объяснил Бейну один из жителей коммуны. – Теперь у нас новый мэр – настоящий фашист. Но он тоже ничего делать не будет» (сообщения «Полевых исследований американских университетов» от 17 декабря 1954 года и 21 февраля 1957 года процитированы с разрешения правообладателя).

Школьным учителям в Монтеграно абсолютно не знакомо чувство призвания. Они сплошь и рядом опаздывают на занятия, а то и вовсе на них не приходят. Учитель в лучшем случае честно отрабатывает четыре часа в день и больше никак не участвует в жизни учеников. Инженер, приехавший с севера Италии, был до глубины души поражен увиденным в Монтеграно. «На севере во время летних каникул, – говорил он, – учитель проводит для желающих дополнительные занятия. Берет детей на дальние прогулки и рассказывает им о природе. Или они вместе устраивают пикник и поют песни. Учитель остается со школьником и в стенах школы, и вне их». В Монтеграно инженер увидел, что учителя все лето околачиваются без дела на главной площади, а встречая учеников, с ними не заговаривают.

«Прилежание и образование, – говорит молодой учитель, родившийся в семье ремесленника, – помогли некоторым добиться успеха, потому что дали им преимущество над необразованными. Имея знания, проще использовать чужое невежество. Образованные и обманывать могут хитрее».

С другими специалистами ситуация более или менее та же. Аптекарь, левый социалист, ставший благодаря государственной монополии одним из богатейших людей в коммуне, не считает себя обязанным заказывать антибиотики и другие новые лекарства, которые прописывает больным врач, или отпускать самым нуждающимся лекарства в долг. И даже врач, человек во многих отношениях выдающийся, не чувствует необходимости обзавестись базовым комплектом инструментов и приспособлений, необходимых в современной медицинской практике.