Абсурдопедия русской жизни Владимира Сорокина. Заумь, гротеск и абсурд

Обилие неологизмов — не единственное средство, придающее языку Глогера заумный характер. В той же мере этому способствуют наводняющие письма варваризмы: • Англицизмы, как транслитерированные («клон-файтер», «амплифаер», «фудпровайдинг», «микс-римейк», «сабвей»), так и данные в оригинале (brain, H-bomb, natural, reconstruct, solarium). • Германизмы, в основном без транслитерации (verbotten, форберайтен, fruhstuck, natiirlich, wunderschon). • Галлицизмы (mon petit, le triomphe de la cuisine fran9aise, madam). • Латинизмы (a propos, sic!, latum, nihil, spiritus vini). Пальма первенства принадлежит китаизмам. Помещенный в конце романа словарик китайских слов и выражений, употребляемых в тексте, насчитывает 66 единиц. Прилежный читатель, не знающий китайского языка (а таких подавляющее большинство), вынужден то и дело обращаться к этому словарику, что естественным образом замедляет чтение текста, заставляя воспринимать его более пристально. Сомнительно, чтобы кто-нибудь начал знакомство с романом с заучивания используемых в нем китаизмов. Скорее наоборот: многие читатели обнаружат наличие словарика, лишь дочитав «Голубое сало» до конца. В результате смысл фраз и предложений, частично или целиком написанных на китайском языке, становится неопределенным. Непривычно звучащие китаиз- мы в функциональном отношении вплотную приближаются к фонетической зауми. «Бэйбиди сяотоу, кэйчиди лянмяньпай, чоуди сяочжу, кэбиди хуайдань, рипс нимада табень!» — негодует Глогер [III, 19]. Звуковой облик этого предложения гораздо важнее значений составляющих его слов. Помимо «китайщины», о засилье в мире будущего азиатской культуры свидетельствует употребление Глогером буддийских понятий (скандха, чакра, карма) и тибетских медицинских терминов (ба-сам, гланг-тхабс, рмен-бу), почерпнутых из древнего трактата «Чжуд-ши». Еще более усложняют чтение романа гибридные образования: «рипс лаовай» (окказионализм и китаизм), «SEX- БЭНХУИ» (англицизм и китаизм), «mit meinem BOBO muss ich sheiden» (немецкая фраза с вкраплением окказионализма), «by Kosmos blessing» (английская фраза с германизмом), «ART-мей чу- ань» (англицизм и китаизм) и т. д. Наряду с употреблением транслитерированных иностранных слов, Сорокин использует обратный прием: полное и частичное написание русских слов латиницей. В первом случае такое написание производит разве что комический эффект: «zanuda», «rezak», «GNOY AND SOPLY». Во втором случае оно может использоваться в декоративных целях («спросить в LOB», «БМЕяться») или затрагивать семантику видоизменяемых лексем, образуя находящиеся на грани бессмыслицы окказионализмы: «БОБГОный» (согласно словарику, «склонный к изменению», хотя англ, solid означает «твердый, прочный»), «ОСЮадаться» (англ, dog — собака), «комВШезон» (англ, bin — мусорное ведро). Существенно, что «новорусский язык» не представляет собой эклектичное, хаотическое нагромождение всевозможных неологизмов и варваризмов. Многие конструируемые писателем выражения вполне осмысленны. В качестве примера можно привести фразу из первого письма, составленную из русских, английских и китайских слов: «Это мой временный, творожистый brain-юэши» [III, 11]. «Юэши» — китаизм, означающий «лунное затмение». Это значение уточняется англицизмом brain (мозг) — речь идет о «временном помрачнении сознания». В сочетании с определением «творожистый» получается живописная метафора. Варваризмы и неологизмы, таким образом, не только размывают смысл отдельных фраз, но и обладают остраняющей функцией, заставляя воспринимать текст более внимательно.

Столкнувшись с божественным, герой теряет интерес к матери- 1 альному миру, а вместе с ним и к жизни: «Цепь потянули. Петя noil пятился назад, к ступеням, ведущим в тоннель. И вдруг почувство- К вал страшную тоску, и понял, что этот мертвый старик с желтым I лицом не стоит мельчайшего узора на божественной коже Червя, I а этот Мавзолей, куда идут на поклонение миллионы, всего лишь i мертвый дом из мертвых камней. Ужасная скорбь парализовала Е Петю. Цепь тянула его назад, в мертвый мир. Но Петя не хотел [ туда» [III, 378]. Со словами «Пусть сияет» герой умирает. Тематика пустоты, дематериализации, соприкосновения с невидимыми духовными и метафизическими началами проходит сквозь всю книгу «Пир». Ее неизменно сопровождает тема мертвенности, тяжести625, уродливости окружающего мира. Физическая реальность предстает в «Пире» воплощением смерти и абсурда и теряет всякую ценность. Место истины занимает пустота, которая — в полном соответствии с определением Монастырского — может оборачиваться духовной наполненностью. В концовке «Пира» звучит, поэза И. Северянина «Villa шоп repos» (1921):

Мясо наелось мяса, мясо наелось спаржи, Мясо наелось рыбы и налилось вином. И расплатившись с мясом, в полумясном экипаже, Вдруг покатило к мясу в шляпе с большим пером. Мясо ласкало мясо и отдавалось мясу* И сотворяло мясо по прописям земным. Мясо болело, гнило и превращалось в массу Смрадного разложенья, свойственного мясным

Представление в поэзе людей в виде бессмысленных кусков мяса перекидывает мостик к неогностической концепции «Трилогии».

Не все авторы, подобно Малышкину, изображали трудовой энтузиазм как безусловно положительную силу, облагораживающую человека и действительность. В романе Ф. В. Гладкова «Цемент» заложившем основы жанра производственного романа, победная поступь социалистического строительства рушит взаимоотношения людей и коверкает их судьбы. «„Цемент1* буквально заселен людскими несчастьями: разрушена семья главных героев, ушло тепло семейного очага, поругана любовь, мать с легкостью оставляет малолетнюю дочь, которую голод заставляет собирать пищу на свалке»596. Центральный в «Сердцах четырех» мотив смерти и разрушения можно рассматривать в качестве параллели мотиву Страданий и несчастий в «Цементе». Сближают эти произведения и сцены истерик, в которые время от времени впадают герои, не в силах выдержать накал действия. Еще одна параллель, которую можно провести между «Цементом» и «Сердцами четырех», связана с «боевыми» сценами. Заложив основы жанра производственного романа, «Цемент» восходил к прозе о гражданской войне. «Гладков использовал в своем романе художественные принципы, освоенные ранней прозой для изображения героики гражданской войны, — пишет Скоро- спелова, —но использовал их на материале будничном, повседневном, героизировал ситуацию социального творчества»597. Как и в случае с детективом, Сорокин актуализирует «память жанра» производственного романа, насыщая действие «Сердец четырех» перестрелками и погонями. В этой точке сходится влияние соцре- алистической и массовой литературы, что выявляет их близость друг другу. Механизм, посредством которого Сорокин превращает производственный роман в роман абсурда, аналогичен трансформации детективного жанра. «Соблазн производственного романа в том, что он превращается в абсурдный, стоит лишь убрать объект производства, — пишет А. Генис. — Станок, изготовляющий ненужные детали, — машина абсурда.