Счастье

В свои 33 года Соня написала много рассказов, которые тянут на книгу, наконец, собранную и изданную. Соня пишет о "дне", что для русской литературы, не ново. Новое, скорее, в том, что "дно" для Купряшиной в нас самих, и оно-то бездонно. Соня выворачивает наизнанку интеллигентные представления о моральных ценностях не ради эпатажного наезда на читателя, а потому, что сложившиеся стереотипы ей кажутся мерзкой фальшью. Цитата: Появился замшевый от грязи графин с водкой "Ростов-на-Дону", скатерть во...

Жанры

Купить эту книгу

Бумажная

1249 ₽

Купить

Рейтинг LiveLib

3,2

10 оценок

5
30%
4
0%
3
50%
2
0%
1
20%

Ваша оценка

Прочитали 12Хотят прочитать 30

Рецензии

951033
30 декабря 2017
Когда лечишься от того, чего у тебя нет
Видели ль вы, как бежит по степям, в туманах озерных кроясь, зелёной ноздрей храпя, на лапах коротких крокодил? Не видели? Он бежит за поездом. Он безнадёжно отстал от него. В руках у него маленький чемоданчик, а в нём – пустая мыльница, зубочистка, книга Леха Вильчека «Красочные встречи» и распечатка запрещённой в стране статьи «Русская девушка-купряшинка: сексуальность и гендерная идентичность».
Девичество как этап жизненного цикла в купряшинской среде XX — середины XXI вв. было либо слишком коротким периодом при раннем замужестве, либо формально пролонгированным до конца жизни в случае официального безбрачия. При этом девичество было отмечено еще большей неполноценностью, чем детство, поскольку обременялось многочисленными социальными ожиданиями. Нас прежде всего интересует артикулирование купряшинскими девушками себя посредством самопрезентации в письмах и автобиографиях, поиск ими собственной идентичности, но, вместе с тем, и реализуемый в период девичества механизм социального конструирования гендера. В ходе наших гендерных изысканий мы уже ознакомились с творчеством самой Софьи Купряшиной (см. сборник «Видоискательница», М., НЛО, 2012), Ольги Комаровой (сборник «Грузия», М., НЛО, 2013) и Каринэ Арутюновой (сборник «Пепел красной коровы», М., Колибри, 2011). В будущем году мы непременно ознакомимся с романами и повестями Валерии Нарбиковой.
Что заставило нас, серьёзных исследователей, возвратиться в лоно томных рассказов Софьи Купряшиной? Естественно, то, что Софье и в этом году не была присуждена Нобелевская премия по литературе. Как и почему из года в год происходит подобное безобразие – вопрос отдельный, достойный отдельной антинобелевской речи. Проблема творчества Купряшиной как культурно-антропологического феномена, считавшаяся прерогативой этнографов, не попала в поле зрения пресловутого нобелевского комитета, а этнографы, в свою очередь, не интересовались Купряшиной, не маркируемой ими в качестве носителя традиционной культуры. В то же время исследовательский вакуум применительно к данной проблеме во многом объясняется и квазихрестоматийностью образа «купряшинской барышни» — излюбленного конструкта русской современной литературы XX — XXI вв., — подменявшего своей мнимой очевидностью возможный научный анализ. Усвоенные со школьной скамьи стереотипы, на которые за неимением других столь же признаваемых образцов, едва ли не до настоящего времени вынуждены были опираться многие поколения российских и советских девушек в процессе осознания собственной идентичности, делают «невидимым» купряшинское девичество в России как предмет исторического и этнологического исследования. Литературные образы, будучи репрезентацией «мужского взгляда» на купряшинскую барышню (см. статьи Виктора Ерофеева «Рискованное искусство» и Николая Александрова «Входит мёртвый человек»), воспроизводят мысли, чувства, переживания, мотивации, которые, с точки зрения авторов-мужчин, якобы должны были быть ей присущи.
На самом деле аспекты взросления купряшинских девушек, особенно в семьях провинциальных, можно назвать «вперёдсмотрящими» ввиду, во-первых, высокой степени эмоционально-психологической независимости их от семейного круга и, как следствие, множественных ранних опытов самостоятельного выстраивания межличностных отношений на примере произведений Купряшиной, во-вторых, следующей из этого литературного опыта их сексуальной «просвещённости» и, следовательно, присутствия постоянной рефлексии собственной сексуальности, а, значит, и понимания изменений своей телесности и влияния этих изменений на поиски собственной идентичности. Тут впору вспомнить известный анекдот из старой дворянский жизни: «К счастью, я еще не имела случая читать романов, да и не слыхала имени сего. Случилось, раз начали говорить о вышедших вновь книгах и помянули роман, и я уж несколько раз слышала. Наконец спросила у Елизаветы Васильевны, о каком она все говорит Романе, а я его у них никогда не вижу. Тут мне уж было сказано, что не о человеке говорили, а о книгах, которые так называются, „но тебе их читать рано и не хорошо“».
Доступность литературы купряшинского толка самым широким девическим слоям населения, несомненно, только улучшит этнографическую ситуацию в стране, поместит купряшинский дискурс в надлежащее ему по праву перворождения место – девичью среду, оградив его от неумелых эпитетозакидательских посягательств мужской, так называемой «литературоориентированной» части читающего населения. В связи с этим мы начинаем в 2018 году «Купряшинскую нобелевскую кампанию», направленную на максимально широкое распространение текстов и стихов Купряшиной в русскоязычном литературном пространстве, попутно с доведением их, наконец, до нобелевского литературного комитета с тем, чтобы поставить комитет в практически безвыходное положение непременного присуждения Софье главной литературной премии современности. Я стою в снегу перед снежным полем. Пустые деревянные дома напряжённо гудят; гирлянда лампочек по веткам уходит за угол снега и высвечивает его. Гулко бьёт высокая колотушка моего утра. Редко. Здесь провода, и ворота распахнуты настежь: вход и выход; здесь граница пространства и времени Зоны и стоит автобус Тарковского; кости людей укрыты снегом; на стульях бугры моих внутренних звонов. И флейта. И скрипка. И фагот. Отчего же я плачу?
Лес входит в меня.
Луна как бледная поганка
Луна как блинная тарелка
Луна есть матовая склянка
На дымно-розовом пурпуре
Просвечивающая белка
Немного клейкая, в натуре
Луна есть яблочных оладий
Тончайший пар над крышей кухни
Луна есть маленький пломбир
С оттенком несколько вампирным
И помидорным.
Мусс и виски
Летают взлуненные миски
И Лунин точит зуб на пристава
Он вылизал луну слюною декабристскою
И оттого она так непристойна
Что кажется, морковное пюре
Двоится в стеклах совершенно серых…
Собачьи песни, песьи пляски
При поздних лунах, — это ли не цель!
Но умолкаю, ибо Луна есть греческая губка.
Луна есть место для свиданий
И имя ей — Купряшина.
Немного красного вина,
Немного солнечного мая.
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.
Сплошная, цельная луна.
Рецензия закончилась, а теперь вернисаж
Рецензия закончилась, а теперь вернисаж
Виноградов и Дубосарский

Читать далее
39 понравилось
3,5K
951033
30 декабря 2016
I was standing in your doorway, waiting for you naturally
In his usual place, pulling the battery
That warms us in the winter with you in the evening
Battery suddenly disappeared, splashed with boiling water

Ох уж эта женская проза! Как нынче барышни пишут! На что способны стали они! А мужчинки так бочком-бочком продвигаются мимо, смотрят, делают пассы руками, пытаются каталогизировать. Вот Виктор Ерофеев о её прозе: «Многие пишущие современницы Софьи Купряшиной кажутся блеющими овечками по сравнению с ней». Браво, Виктор, но только всё равно неловко. Скромнее надо, Виктор. Такие прям «в лоб» заявления про овечек ну, ей богу, ну нескромно, неизящно. Я бы написал так: многие пишущие современницы Софьи Купряшиной кажутся бледными библиотечными чулками по сравнению с ней. М, каково?! Во-первых, не затронуты сёстры наши меньшие овечки. Во-вторых, обеим сторонам (и Софье, и современницам ея) произнесены неотразимые в своём изяществе комплименты. И, наконец, в-третьих, читатель заинтригован: как это? если все вокруг библиотечные чулки, и пишут себе вполне нормально, то какова же тогда эта ваша Софья? Отэта и есть секреты копирайтерства, Владимыч.
A passing dog next door I also doused
And his boss nasty bad words uttered
I was about to give gas, but rushed the building manager
Bastard knocked me three times a dirty trash can

Ах, Софьюшка, если бы я мог, я бы лично номинировал Вас на нобелевку. Я подсчитал: за всю историю Нобелевских премий по литературе из ста семи вручённых наград только четырнадцать (14!) были вручены женщинам. А остальные – каким-то бородатым нестриженым неряхам. Это вообще как? Это нормально? А ведь, между прочим, самая первая премия в 1901 году была вручена Сюлли Прюдому за, цитирую, «выдающиеся литературные добродетели, особенно же за высокий идеализм, художественное совершенство, а также за необыкновенное объединение душевности и таланта, о чём свидетельствуют его книги». Ну и что, господа академики, неужели в престарелом Бобе Дилане, которому уже, в натуре, совершенно всё равно: какая там премия-шмемия, отвяжитесь от дедушки, вы видите какие-то качества, которые могли бы перевесить добродетели Софьюшки Купряшиной? Мда, прогнило что-то в шведском королевстве.
Hooligans attacked the girl herd
Climbed into her pockets and even a coat
A girl is severely pulled a gun
Fired again again and not hooligans

Абрам Терц писал: вольнодумство как умственная разновидность ветрености. И ещё: лень же — разновидность смирения, благодарная восприимчивость гения к тому, что валится в рот (с одновременной опасностью выпить яд, поднесенный бесталанным злодеем). В чём сила прозы Купряшиной? Кажется, каждый её рассказ состоит из одного предложения. Или даже не предложения, а фразы. Смотрите:
«На лестнице было запретно и хладно»,
или же:
«Летом ночи пахнут церковью»,
или вот ещё:
«Вечером корковар надевает на бедра простыню, ожерелье из чьих-то зубов на шею, свитую из двух зеленых выступов, бьет в гонги, моет в варенных тазах ноги, а на дне тазов — сахар и сгоревшие корки; осторожно ступает по малиновым доскам, начинает петь: «Олло керим, олло рагим, бахчияр акз» — и дальше — сплошной гортанной трелью — что-то о боге»,
или вот просто наугад открыл:
«Зажгли сиреневый свет».
И вокруг этой основной бьющей наповал фразы наверчивается потом какой-то оборот слов, запятых, даже некий сюжет иногда возникает, уверен, совершенно рефлекторно, по старой памяти. Её проза это цвето- и запахо- письменность, когда вот это одно основное предложение настолько укореняется в сознании читающего и довлеет там, что его не может оттуда спугнуть даже весь остальной ворох приплетённых слов. Это как сказали: не думай о слоне. И всё, вот он тут – слон во всю голову, никуда не деться. Это такой эксперимент: попробуй не думать о сиреневом свете, попробуй сосредоточиться на том, что главный герой – БОМЖ, она спит на вокзале, ей нечего есть, некуда идти, от неё плохо пахнет… Не-а, у тебя уже свой сюжет, который с самим рассказом ничего общего не имеет, у тебя на лестнице, на которой запретно и хладно, происходит что-то запретное, а летняя ночь пахнет ладаном, и кто-то там идёт по кромке леса, скрываясь во тьме. И тогда сюжет Купряшиной тебя начинает просто-напросто отвлекать, отнимать твой запах ночи и сиреневый свет, и ты уже не читатель, а взбешённый органах. Приёмчик подействовал. Вот такая вот механика. Всё просто: химия и жизнь.
Once in the nose clearing me there too much nakoy
With amazement I notice in the nose-finger is not my
And the hand of a stranger to him healthy as a horse
Hairy such and does not grow out of me

Ещё одна большая умница Варвара Бабицкая пишет про Купряшину на OpenSpace.ru вот что:
«Когда мы пытаемся подобрать определение поэзии — ну, например, «поэзия есть наилучшие слова, поставленные в наилучшем порядке», или придаем ей функцию «службы понимания» для языка (перефразируя знаменитое выражение Аверинцева, который назвал так филологию применительно к текстам), или цитируем цветаевское «Поэт — издалека заводит речь, / Поэта — далеко заводит речь», мы как будто тем самым обделяем прозу. Прозе остается, кажется, только сюжет — да и это преимущество современная русская поэзия у нее отбила, в балладном жанре, который осваивают такие разные авторы, как Юлий Гуголев, Федор Сваровский, Мария Степанова — и не только они. Что можно на это сказать — современная русская проза сплошь и рядом обделяет себя сама, как будто оставив поэзии дело описания внутреннего мира и взяв на себя неблагодарную задачу описания мира внешнего, и как следствие — мертвый, законсервированный язык. Мы как будто давно уже открываем книжку стихов с запросом «удиви меня» — а книжку прозы только с целью развлечься или, если и правда есть такие люди, получить ответы на наболевшие вопросы отечественной истории и русской души. Романы давно не воспринимаются как поле для эксперимента. И тут в безусловном выигрыше оказывается малая проза, которая не придавлена в такой степени «общественной нагрузкой» и самой своей малостью с самого начала избавлена от претенциозности. Дух, конечно, веет, где хочет, в том числе и в романе, но малая проза длится, только покуда в ней веет дух».
Только в отечественной малой прозе у нас, наверное, остался «покой языка» - это не его формальное спокойствие, нет, это покой за его состояние и развитие. Развитие в рамках одного автора, развитие в рамках одного авторского сборника, в одном рассказе, в одном предложении, фразе. Ты можешь выразить в рассказе абсолютно любую мысль по поводу и без повода, мысль, ради которой совершенно не стоит, как некоторые пафосные мужики-дураки, городить целый роман. Это удивительная и непоколебимая свобода.
Quickly to a mirror of God, I stuttered with fear
I never faces this in my life seen
In the bedroom, I rushed to him if there was trouble with my wife
He ran up and smiled my child is sleeping with me

IRON MAIDEN, The Viewfinder

В этом смысле спокойствия за язык, издательство НЛО и «Колибри» с серией «Уроки русского», кончено, впереди планеты всей. Здесь и Овсянки Осокина, подаренные мне благородной osservato , и Видоискательница , и Мандустра Егора Радова, и Грузия Ольги Комаровой – всё, что ни читал – дикий успех. Потому что серия лелеет именно короткую прозу. Русский рассказ – это и есть та постоянно бомжующая впроголодь девица из историй Софьюшки: туда приткнётся – напоят и изнасилуют, сюда приткнётся – дубинками изобьют, а то и дело за порнографию заведут. Вот и скитается. И нормально. Только иногда, походя, натыкается на папку своего Романа. Не того самого Великого Русского Романа, а на любой роман разной степени паршивости. Но смотрит на него, сидит у его ног, тапочку снимает-надевает, волоски на пальцах рассматривает, склонила головку, прилегла на роман и чувствует упругое сопротивление материала.
Заслуженный отдых

Туда, где роща корабельная
лежит и смотрит, как живая,
выходит девочка дебильная,
по желтой насыпи гуляет.

Ее, для глаза незаметная,
непреднамеренно хипповая,
свисает сумка с инструментами,
в которой дрель, уже не новая.

И вот, как будто полоумная
(хотя вообще она дебильная),
она по болтикам поломанным
проводит стершимся напильником.

Чего ты ищешь в окружающем
металлоломе, как приматая,
ключи вытаскиваешь ржавые,
лопатой бьешь по трансформатору?

Ей очень трудно нагибаться.
Она к болту на двадцать восемь
подносит ключ на восемнадцать,
хотя ее никто не просит.

Ее такое время косит,
в нее вошли такие бесы…
Она обед с собой приносит,
а то и вовсе без обеда.

Вокруг нее свистит природа
и электрические приводы.
Она имеет два привода
за кражу дросселя и провода.

Ее один грызет вопрос,
она не хочет раздвоиться:
то в стрелку может превратиться,
то в маневровый паровоз.

Ее мы видим здесь и там.
И, никакая не лазутчица,
она шагает по путям,
она всю жизнь готова мучиться

Александр Ерёменко

David Rappeneau
Читать далее
23 понравилось
511
Sest
22 сентября 2025
Бессмысленное словоизвержение
Читать эту книгу была огромная ошибка. В поисках неизведанного меня часто заносит не туда. В принципе, я так и не понял зачем я это читал, ни одного позитивного звоночка не было. Начиная с того, что автора любит и ценит Виктор Ерофеев,которого я терпеть не могу и считаю конъюнктурным графоманом, заканчивая предисловием, которое написал Николай Александров (не знаю кто это). Иронично попеняв автору за разнузданность, он долго восхищается страстным и лингвистически одержимым языком этой книги, из чего становится ясно, что сказать больше нечего.
С критиком тут сложно не согласиться. Перед нами как бы сборник рассказов, который не является ни сборником, ни рассказами. Подавляющее большинство написанного – какие-то бурные эякуляции словами и предложениями, которые не становятся ни историями, ни мыслями, ни даже чувствами. По прочтении этих текстов в голове остается звенящая пустота, смешанная с легкой брезгливостью. Попытки заигрывания с классикой, навроде Ваньки Жукова или «Педагогической поэмы»нелепы, метафоризм богатый, но бессмысленный, алкоголизм и половые сношения появляются сразу, как только иссякают прочие идеи, а так как идей там немного,то бухают и трахаются там постоянно. Более-менее осмысленное чтение – диктант (как занятное лингвоупражнение) и сочинение «Как я провел лето» (просто занятно). Хорош рассказ «Прошлое», самый первый. В общем, все. Самое часто встречающееся в книге слово – трУсы, это же надо было умудриться.
В общем. Это читать не надо. Почти скам (если убрать первый рассказ, то скам без слова почти).
Читать далее
22 понравилось
111