Портреты современных поэтов

Часть первая. Восторженная.
Включите пластинку Вертинского. Я запускаю кинопроектор со старой, старой пленкой. На ней – улицы старого города. Не пытайтесь узнать, это почти невозможно, это большой город. Витрины. Хорошо одетые дамы останавливаются поглядеть на попугая – птицу из прошлой жизни и, поправив шляпки, поглядывая в отражение, бегут дальше. Солдаты, матросы чуть попадая в кадр, чеканят шаг, не разбирая дороги. Лица. Лица. Есенин? Да-да, вроде он. Ахматова – работы Альтмана, Маяковский – его сложно не узнать, дальше Коктебель? Да, похоже. Волошин вот он, но как все мелькает, обрывается… Не уловить, не подружиться., но как схвачен образ: в двух кадрах, в двух словах – необыкновенный портрет, надо ли знать о поэте что-то еще, кроме того, что написал Эренбург? Кратко, емко, иногда – с восхищением, о ком-то – с легкой иронией. Но какие слова, фразы, образные выражения! Я люблю Вас, Илья Григорьевич! – присматриваюсь, узнаю Эренбурга на старой пленке. Он необыкновенно хорош, этот человек в хорошем пальто, шляпе. Обрывистая пленка жуткого качества – я не могу рассмотреть детали, они ускользают. Как емко, как много он пишет о своих героях, об эпохе, о быте, переносит нас в то время. А сам? Сам всегда чуть в тени, немного за кадром, будто слова его живут немного отстраненно от автора. Идеальные, совершенные, абсолютные. Эталонные.
Часть вторая.
Сложно охарактеризовать манеру письма Эренбурга. Его слова – каждое – как бриллиант, не самоцвет неограненный, а отшлифованный, сверкающий бесподобными гранями кристалл чистой воды. Но за витриной. Его не потрогать, им только восхищаться. Эренбург не для легкого развлекательного чтения, но для наслаждения слогом, великолепными оборотами речи. Здесь каждое предложение хочется обрамить рамочкой, выписать в цитатник, похвастаться, поделиться с ближними: что за чудо я открыл! У читателя yrimono я прочла, что у Эренбурга европейский стиль. Да ну что Вы! Разве напишет так чопорный, деликатный европеец?!:

Как он играет настроением, как от восторженности переходит к небрежности, мистике, мимоходом, одим росчерком добавляет бытоописание пиита, мощь Маяковского, тонкость и хрупкость Ахматовой, страстность Цветаевой. Нет, не европейский стиль. Самый настоящий наш, родимый: чувственный, яркий, хлесткий. Но чтобы говорить на одном языке с Эренбургом, наверное, надо знать много, очень много. Мне не хватает образованности, небрежности небожителя, мудрости, жизненного опыта, да много чего не хватает, и никогда этого не будет. Увы. Я могу только восхищаться слогом Эренбурга, да зажмуриваться от восторга, раскачиваясь на одной с ним волне. Его волне. Я только вольный слушатель.

Это действительно портреты. Эренбург будто вскользь, на бегу, выхватывает из поэтов что-то важное. Его тексты похожи на крупные мазки художника, но вместе с этим автор так точно подбирает краски, что нельзя сказать, что он не старался. У него особый взгляд на людей, он словно бы пытается подсветить то, что другие в поэтах не замечают. Или если замечают, то не могут выразить словами. А у Эренбурга слова превращаются в инструмент такой описательной силы, что я не успевала делать пометки в тех местах, где мое сердце пропустило удар.

Книга состоит их трех частей. Первая портреты поэтов, а вторая и третья рецензии, письма, заметки. И первая часть, несномненно, в книге лучшая. Из заметок мне понравилась рецензия на стихи Слуцкого и статья о смерти Есенина. После прочтения Эренбурга я чуть иначе стала думать про Есенина. Чуть больше понимать ценность его стихов и его сердечную боль.

Эренбург для его современников был лицом значимым. Ни одна биография о людях тех лет, или чьи-то дневники той эпохи не обходятся без этой фамилии. Я впервые об этом задумалась, прочитав книгу Сарнова о «Сталине и писателях». После чего купила три тома дневников Эренбурга «Люди, годы, жизнь» и эту небольшую книгу про поэтов (в книжных покупках я бываю импульсивна). И сейчас понимаю, что ошибкой это не было. Мне нравится как автор пишет, нравится с какой легкостью он пишет о сложном и наоборот – очень сложно о легком. Нравится как он цепляется за малое и раскручивает до невероятных масштабов. Пока я к этому привыкала, то цитировала почти каждую его строчку. Но объять необъятное невозможно.

Прочитав книгу, познакомилась со стихами Балтрушайтиса – потому что Эренбург охарактеризовал его как того кто «должен говорить, но влюблен в немоту». И это было прекрасно. Расплакалась (снова) над портретами Мандельштама и Ахматовой. И согласилась с автором в его мнении на фундаментальность Маяковского и «необычайную, таинственную пошлость» Сологуба. И Есенин. Наверное, впервые так тонко, так больно высказались о поэте в «моем присутствии».

Эренбург может быть скучноват, его тексты могут быть перегружены бесконечными метафорами. Его критические статьи на тему русской поэзии в этой книге меня даже усыпляли. Но внезапно проскальзывала искра, я просыпалась и читала дальше. Потому что остановиться было сложно. Даже сейчас, пока пишу этот отзыв, я случайно открываю любую страницу и проваливаюсь. Вот Сологуб общается в стихах с апостолами, а противопоставленный ему Маяковский – с реальными рабочими. Или вот Стеньку Разина сравнивают с хорошей, домашней самогонкой. Здесь и «пасхальная белизна» Вячеслава Иванова, и «все познавший,ничего не взявший» Есенин, и Блок «не умеющий вести интеллигентные беседы». Я влюблена в эту книгу и в этих поэтов. И если читать стихи и плакать – то только над Серебряным веком.