«Неужели только она  правда?»
про боль

А наутро надо было опять вставать, одеваться, ехать в суд, говорить, писать, а если и не ехать, дома быть с теми же двадцатью четырьмя часами в сутках, из которых каждый был мучением. И жить так на краю погибели надо было одному, без одного человека, который бы понял и пожалел его.

Пашенька именно то, что я должен был быть и чем я не был. Я жил для людей под предлогом бога, она живёт для бога, воображая, что она живёт для людей.

Счастие – вот что, – сказал он себе, – счастие в том, чтобы жить для других.

Точно равномерно я шел под гору, воображая, что иду на гору.

Кончена смерть, — сказал он себе. — Её нет больше.

На другой день, несмотря на все отговоры жены и шурина, он поехал в Петербург. Он ехал за одним; выпросить место в пять тысяч жалования. Он уже не держался никакого министерства, направления или рода деятельности. Ему нужно только было место, место с пятью тысячами, по администрации, по банкам, по железным дорогам, по учреждениям императрицы Марии, даже таможни, но непременно пять тысяч и непременно выйти из министерства, где не умели ценить его.

«Да, что было бы теперь с Россией, если бы не я», — опять подумал он.

Иван Ильич чувствует, что доктору хочется сказать: «как делишки?», но что и он чувствует, что так нельзя говорить, и говорит: — как вы провели ночь?
Иван Ильич смотрит на доктора с выражением вопроса: «Неужели никогда не станет тебе стыдно врать?» Но доктор не хочет понимать вопрос.

Как у всех мертвецов, лицо его было красивее, главное — значительнее, чем оно было у живого

Она стала желать, чтоб он умер, но не могла этого желать, потому что тогда не было бы жалованья.

Всё происходило с чистыми руками, в чистых рубашках, с французскими словами и, главное, в самом высшем обществе, следовательно, с одобрением высоко стоящих людей.

-От чего не любить? Не любится.... Нет, любимым быть-несчастье, несчастье, когда чувствуешь, что виноват, потому что не даёшь того же и не можешь дать.Ах, боже мой!

"Пришла красота и в прах рассеяла всю египетскую жизненную внутреннюю работу. И сожаления нет о исчезнувшем!"

Одобрив принятые Бибиковым меры против бунтующих крестьян, не хотевших переходить в православие, он приказал ему судить всех неповинующихся военным судом. Это значило приговаривать к прогнанию сквозь строй. Кроме того, он приказал еще отдать в солдаты редактора газеты, напечатавшего сведения о перечислении нескольких тысяч душ государственных крестьян в удельные.

• Я делаю это потому, что считаю это нужным, - сказал он. - А рассуждать об этом не позволяю.

Он стал молиться Богу, и одного только боялся — что умрет, не сделав ничего доброго, хорошего; а ему так хотелось жить, жить, чтобы совершить подвиг самоотвержения.