Записки об Анне Ахматовой. Книга I. 1938—1941

– Подумайте, меня вчера поразил Осмёркин. Он был у меня. Я предложила ему пойти вместе навестить Веру. И вдруг вижу – он не хочет. Ни за что. Боится. Я была поражена. Во-первых, Верочка лежит по всей форме,
завитая, одетая, без температуры, и зрелище кислородных подушек и холодного пота ему не угрожает. Во-вторых – как не стыдно! Пить с ней коньяк – это он может, а видеть ее больной – нет. Терпеть не могу.
Я сказала, что часто встречаются люди, которые рассуждают так: если я не могу помочь – зачем же мне мучиться, глядя?
– Да, да, это бывает, – сказала Анна Андреевна. – Какое убожество! Да ведь и неправда: если человек хочет помочь другому, сильно и бескорыстно хочет, то он всегда может.

«Вы знаете, что такое пытка надеждой? После отчаяния наступает покой, а от надежды сходят с ума».

«Ленинград вообще необыкновенно приспособлен для катастрофы. Эта холодная река, над которой всегда тяжёлые тучи, эти угрожающие закаты, эта оперная страшная луна… Чёрная вода с жёлтыми отблесками света… Всё страшно. Я не представляю себе, как выглядят катастрофы и беды в Москве: там ведь нет всего этого».

«Писать надо только о том, что любишь».

«Даты? О датах, пожалуйста, не спрашивайте. О датах со мной всегда говорят как с опасно больной, которой нельзя прямо сказать о её болезни».

«Я недавно перечла Достоевского: Идиот, Подросток и Униженные и оскорблённые. Да, вы правы, Идиот лучше всех. Поразительный роман. И знаете, что я заметила? Вы никогда не думали о старичках у Достоевского? Об этих надушенных, учтивых, порхающих, шаркающих, французящих, влюбчивых, наивных старичках? Я поняла, что это всё – люди пушкинской поры, зажившиеся на свете, и он показывает их такими, какими они представлялись его поколению. Такими он и его сверстники видели людей пушкинской поры – таким был для них, например, князь Вяземский».

«Вы разве не заметили, что поэты не любят стихи своих современников? Поэт носит в себе собственный огромный мир – зачем ему чужие стихи? В молодости, лет в 23-24, любят стихи поэтов своей группы. А потом уже ничьи не любят – только свои. Остальные не нужны, они ощущаются как лишние, или даже враждебные».

«Лирический поэт идёт страшным путём. У поэта такой трудный материал: слово. Помните, об этом ещё Баратынский писал? Слово – материал гораздо более трудный, чем, например, краска. Подумайте, в самом деле: ведь поэт работает теми же словами, какими люди зовут друг друга чай пить…»

Про Н. Гумилёва: «Второй брак его тоже не был удачен. Он вообразил, будто Анна Николаевна воск, а она оказалась – танк (…) Да, да, всё верно: нежное личико, розовая ленточка, а сама – танк. Николай Степанович прожил с нею какие-нибудь три месяца и отправил к своим родным. Ей это не понравилось, она потребовала, чтобы он вернул её. Он её вернул – а сам сразу уехал в Крым. Она очень недобрая, сварливая женщина, а он-то рассчитывал, наконец, на послушание и покорность».

«При первом восприятии поэзия Ахматовой не поражает новизной форм – как, скажем, поэзия Маяковского. Слышатся и Баратынский, и Тютчев, и Пушкин – иногда, реже, Блок. В ритмике, в движении стиха, в наполненности строки, в точности рифмовки. Сначала кажется, что это тропочка, идущая вдоль большой дороги русской классической поэзии. Маяковский оглушительно нов, но при этом не плодоносящ, не плодотворен: он поставил русскую поэзию на обрыв, ещё шаг – и она распадётся. Следовать за ним нельзя – придёшь к обрыву, к полному распаду стиха. Тропочка же Ахматовой оказывается на деле большой дорогой, традиционность её чисто внешняя, она смела и нова и, сохранив обличье классического стиха, внутри у него совершает землетрясения и перевороты. И, в отличие от стиха Маяковского, следом за стихом ахматовой можно идти – не повторяя и не подражая, а продолжая, следуя ей, традицию великой русской поэзии». (ЛК)

«Именно роскошь высшего света никогда не существовала. Светские люди одевались весьма скромно: черные перчатки, черный закрытый воротник… Никогда не одевались по моде: отставание по крайней мере на 5 лет было для них обязательно. Если все носили вот такие шляпы, то светские дамы надевали маленькие, скромные. Я много их видела в Царском: роскошное ландо с гербами, кучер в мехах – а на сиденье дама, вся в чёрном, в митенках и с кислым выражением лица… Это и есть аристократка… А роскошно одевались, по последней моде, и ходили в золотых туфлях, жены знаменитых адвокатов, артистки, кокотки. Светские люди держали себя в обществе очень спокойно, свободно, просто…»

«Подушка уже горяча
С обеих сторон…»
такое удивительно точное, что его мгновенно запомнит каждый, кто знает бессонницу». (ААА про стихи Александры Степановны Сверчковой, сводной сестры Николая Степановича Гумилёва)

«Дело в том, что стихи Пастернака написаны ещё до шестого дня, когда Бог создал человека. Вы заметили – в стихах у него нету человека. Всё, что угодно: грозы, леса, хаос, но не люди».

«Если душа не тронута современной поэзией – она и на классическую не откликнется. Путь к пониманию классической поэзии лежит через современную, через ту ,которая «про меня». Если не любишь, не слышишь Блока, Маяковского, Ахматову, Пастернака ,Мандельштама – то и Пушкина не услышишь, не научишься его воспринимать л и ч н о. Он останется всего лишь примером, образцом холодного совершенства».

«Вот Корнелий Зелинский когда-то написал об мне: «Ахматова притворяется, что умерла, а на самом деле живёт в Ленинграде».

«Мы вышли на Неву. Она пенилась слегка, хотя и была голубая.

• Эта река всегда идёт вспять. Всегда, - сказала Анна Андреевна» (ЛК)

  Анна Андреевна сказала мне однажды: «Вы – как стакан, закатившийся под скамью во время взрыва в посудной лавке». (ААА про ЛКЧ и её «Софью Петровну»)