Les Enfants terribles

Она выходила только купить какой-нибудь сюрприз, тут же возвращаясь, чтоб его спрятать.

Элизабет накидывала пальто на ночную рубашку, усаживалась, погруженная в грезы, опершись на руку щекой. Все ее позы были позами аллегорических женских фигур, представляющих Науку, Земледелие, Времена года.

Великая тайна становилась тут ясной, как день: не богатством своим, не силой, не красотой заслужил он руку Элизабет, не обаянием. Он заслужил ее своей смертью.

Воздух детской легче воздуха. Порок не выжил бы в нем, как некоторые микробы на больших высотах. Чистый, летучий воздух, не приемлющий ничего тяжелого, низкого, грязного.

Сколько приготовлений, набросков, поправок, предваряющих любовь! Ему, считавшему себя жертвой совпадения - сходства между молодой девушкой и школьником - открылось, сколько раз судьба проверяет свое оружие, как неспешно она прицеливается, пока не найдет сердце.

...никто из протагонистов этого театра, даже тот, что был на амплуа зрителя, не сознавал, что играет роль. Именно этой первобытной бессознательности и была обязана пьеса своей вечной молодостью. Они и не подозревали, что пьеса (или, если угодно, комната) балансирует на грани мифа.

Поль хотел принять ванну, Элизабет тоже. Их холодное бешенство, взаимные каверзы, неожиданное захлопывание и распахивание дверей привели в конце уонцов к купанию вдвоём. Это бурное купание, когда Поль, полувсплывая, как водоросль, заливался блаженнным смехом и дразнил Элизабет, открыло сезон пинков.
Пинки возобновились наутро за завтраком. Над столом к дядюшке обращались одни улыбки. Под столом шла тайная война.

Эта приемная сумасшедшего дома с ее идеальной обстановкой для материализации духов, пришедших напомнить живым о себе, выдавала, кроме того, еврейское пристрастие Майкла к готическим соборам с приделами на плоских крышах сороковых этажей, где местные дамы музицируют на органе, возжигая цековные свечи; Нью-Йорк потребляет гораздо больше свечей, чем Лурд, чем Рим, чем любой святой город мира.

— Жерар, видали вы что-нибудь более презренное, чем шестнадцатилетний парень, который унижается ради креветки?

Врач возвращал их в суровый мир, где существует страх, где у людей поднимается температура и можно подхватить смерть.

От прелести его наворачивались слезы.

Мне хотелось бы, чтоб у меня был яд, как хотелось бы, чтоб у меня был базилик или мандрагора, как у меня есть револьвер. Это есть, и ты знаешь, что оно есть, и можешь посмотреть. И это яд. Здорово!

Окостеневшие руки и стиснувшие подлокотники пальцы зафиксировали в полной сохранности позу трупа — такие позы импровизирует смерть, и только ей они принадлежат.

Беспристрастные судьи признали бы Элизабет и Поля сложным случаем, припомнили бы наследственность — сумасшедшую тетку, отца-алкоголика. Сложными они, безусловно, были, как сложна роза, а такие судьи сложны, как усложненность. Мариетта, простая, как сама простота, улавливала незримое.

В проеме стояла девушка лет шестнадцати. Она была похожа на Поля: те же голубые глаза, затененные длинными черными ресницами, те же бледные щеки. Два года старшинства четче обозначили какие-то черты, и лицо брата казалось немного вялым в сравнении с обрамленным стрижеными кудрями лицом сестры, которое, выходя из стадии наброска, выстраивалось, в спешке и беспорядке устремляясь к красоте.

Бледная маска досталась Полю и Элизабет от нее. От отца они унаследовали безалаберность, изящество, бешеное своенравие.

Это было сокровище. Сокровище, не поддающееся описанию: составлявшие его предметы были настолько оторваны от своего первоначального предназначения, исполнены столь символического смысла, что представлялись непосвященному лишь скопищем всякого хлама.

Два года старшинства четче обозначили какие-то черты, и лицо брата казалось немного вялым в сравнении с обрамленным стрижеными кудрями лицом сестры, которое, выходя из стадии наброска, выстраивалось, в спешке и беспорядке устремляясь к красоте.