Антоновские яблоки. Рассказы

Выносил из лавки Егорка, подручный, мучные мешки и начинал вытрясать их. Макушка клином, волосы жёстки и густы — «и отчего это так густы они у дураков?» — лоб вдавленный, лицо как яйцо косое, глаза рыбьи, выпуклые, а веки с белыми, телячьими ресницами точно натянуты на них: кажется, что не хватило кожи, что, если малый сомкнёт их, нужно будет рот разинуть, если закроет рот — придётся широко раскрыть веки.

Подымая тучи пыли, гнали лошадёнок пьяные мужики, возвращавшиеся с ярмарки, — рыжие, сивые, чёрные, но все одинаково безобразные, тощие и лохматые. И, обгоняя их гремящие телеги, Тихон Ильич мотал головой:
— У, нищеброды, пропади вы пропадом!

Легче было бы спать не в духоте, на перинах, а на воздухе, под навесом амбаров. Но Настасья Петровна боялась:
— Подойдут собаки и голову нанюхают...

В Средиземном море снова пахнуло зимой, шла крупная и цветистая, как хвост павлина, волна, которую, при ярком блеске и совершенно чистом небе, развела весело и бешено летевшая навстречу трамонтана. Потом, на вторые сутки, небо стало бледнеть, горизонт затуманился: близилась земля, показались Иския, Капри, в бинокль уже виден был кусками сахара насыпанный у подножия чего-то сизого Неаполь…

У господ было в характере то же, что у холопов: или властвовать, или бояться.

«Эх, и нищета же кругом! Дотла разорились мужики, трынки не осталось в оскудевших усадьбишках, раскиданных по уезду...Хозяина бы сюда, хозяина!»

«...нехороша смерть на рассвете ненастного осеннего дня, в старом уездном городе!»

«Нету во всем свете голее нас, да зато и нету охальнее на эту самую голь. Чем уязвить? Бедностью! «Черт! Тебе лопать нечего...»».

«Народ! Сквернословы, лентяи, лгуны, да такие бесстыжие, что ни единая душа друг другу не верит! Заметь, - заорал он, не видя, что зажжённый фитиль полыхает и чуть не до потолка бьет копотью, - не нам, а друг другу! И все они такие!»

Покрикивая на заиндевевших лошадей, ямщик стоял и, видимо, был совершенно равнодушен и к Новому году, и к пустому полю, и к своей и к нашей участи.

«Вот и Новый год! – думал я, поглядывая из скрипучей, опушенной инеем кибитки в серое поле. – Как-то мы проживем эти новые триста шестьдесят пять дней?»

– Как это случилось? – спросила она, открывая глаза. – Выходила я не любя, живем мы с тобой дурно, ты говоришь, что из-за меня ты ведешь пошлое и тяжелое существование… И, однако, все чаще мы чувствуем, что мы нужны друг другу.

...Всюду было мертвое молчание русской зимней ночи, среди которой таинственно приближался Новый год…

А может быть, и в самом деле всё хорошо, всё слава богу и довольствоваться, радоваться можно и впрямь очень малым?

Не все ли равно, про кого говорить? Заслуживает того каждый из живших на земле.

...радостный страх нашего общего счастья быть возле друг друга.

"Я видела вас на балу в Воронеже... Как еще молода я была тогда и как удивительно несчастна! Хотя разве бывает несчастная любовь? Разве самая скорбная в мире музыка не дает счастья?..." "Натали"

Все проходит, мой друг, забормотал он. — Любовь, молодость — все, все.

Всё проходит, да не всё забывается.

“«Странный город! – говорил я себе, думая об Охотном ряде, об Иверской, о Василии Блаженном. – Василий Блаженный – и Спас-на-Бору, итальянские соборы – и что-то киргизское в остриях башен на кремлевских стенах…»”

Excerpt From: Иван Алексеевич Бунин. “Темные аллеи.” Эксмо, 2008. iBooks.
This material may be protected by copyright.