Поединок

С удивлением, с тоской и ужасом начинал Ромашов понимать, что судьба ежедневно и тесно сталкивает его с сотнями этих серых Хлебниковых, из которых каждый болеет своим горем и радуется своим радостям, но что все они обезличены и придавлены собственным невежеством, общим рабством, начальническим равнодушием, произволом и насилием. И ужаснее всего была мысль, что ни один из офицеров, как до сих пор и сам Ромашов, даже и не подозревает, что серые Хлебниковы с их однообразно-покорными и обессмысленными лицами - на самом деле живые люди, а не механические
величины, называемые ротой, батальоном, полком...

Но вот человечество выросло и с каждым годом становится все более мудрым, и вместо детских шумных игр его мысли с каждым днем становятся серьезнее и глубже. Бесстрашные авантюристы сделались шулерами. Солдат не идет уже на военную службу, как на веселое и хищное ремесло. Нет, его влекут на аркане за шею, а он упирается, проклинает и плачет. И начальники из грозных, обаятельных, беспощадных и обожаемых атаманов обратились в чиновников, трусливо живущих на свое нищенское жалованье. Их доблесть — подмоченная доблесть. И воинская дисциплина — дисциплина за страх — соприкасается с обоюдною ненавистью. Красивые фазаны облиняли. Только один подобный пример я знаю в истории человечества. Это монашество. Начало его было смиренно, красиво и трогательно. Может быть — почем знать — оно было вызвано мировой необходимостью? Но прошли столетия, и что же мы видим? Сотни тысяч бездельников, развращенных, здоровенных лоботрясов, ненавидимых даже теми, кто в них имеет время от времени духовную потребность. И все это покрыто внешней формой, шарлатанскими знаками касты, смешными выветрившимися обрядами. Нет, я не напрасно заговорил о монахах, и я рад, что мое сравнение логично. Подумайте только, как много общего. Там — ряса и кадило, здесь — мундир и гремящее оружие; там — смирение, лицемерные вздохи, слащавая речь, здесь — наигранное мужество, гордая честь, которая все время вращает глазами: «А вдруг меня кто-нибудь обидит?» — выпяченные груди, вывороченные локти, поднятые плечи. Но и те и другие живут паразитами и знают, ведь знают это глубоко в душе, но боятся познать это разумом и, главное, животом. И они подобны жирным вшам, которые тем сильнее отъедаются на чужом теле, чем оно больше разлагается.

- Да, - промолвил он с улыбкой в голосе, - какой-нибудь профессор
догматического богословия или классической филологии расставит врозь ноги,
разведет руками и скажет, склонив набок голову: "Но ведь это проявление
крайнего индивидуализма!" Дело не в страшных словах, мой дорогой мальчик,
дело в том, что нет на свете ничего практичнее, чем те фантазии, о которых
теперь мечтают лишь немногие. Они, эти фантазии, - вернейшая и надежнейшая
спайка для людей. Забудем, что мы - военные. Мы - шпаки. Вот на улице
стоит чудовище, веселое, двухголовое чудовище. Кто ни пройдет мимо него,
оно его сейчас в морду, сейчас в морду. Оно меня еще не ударило, но одна
мысль о том, что оно меня может ударить, оскорбить мою любимую женщину,
лишить меня по произволу свободы, - эта мысль вздергивает на дыбы всю мою
гордость. Один я его осилить не могу. Но рядом со мною стоит такой же
смелый и такой же гордый человек, как я, и я говорю ему: "Пойдем и сделаем
вдвоем так, чтобы оно ни тебя, ни меня не ударило". И мы идем. О, конечно,
это грубый-пример, это схема, но в лице этого двухголового чудовища я вижу
все, что связывает мой дух, насилует мою волю, унижает мое уважение к
своей личности. И тогда-то не телячья жалость к ближнему, а божественная
любовь к самому себе соединяет мои усилия с усилиями других, равных мне по
духу людей.
Назанский умолк. Видимо, его утомил непривычный нервный подъем. Через
несколько минут он продолжал вяло, упавшим голосом:

• Вот так-то, дорогой мой Георгий Алексеевич. Мимо нас плывет огромная,

• Холодно... Поедемте домой...