Свет в ладонях

Чернь не умеет править, сударыня, это величайшее заблуждение демократов и жильберистов. Дайте черни свободу, и она растопчет саму себя. Дайте ей власть – и она уничтожит всё, над чем можно властвовать.

Не выдержав силы удара, Джонатан ушёл к ручью предаваться мукам стыда, рвать на себе волосы и требовать для себя трибунала у плакучих ив и мухоморов, бывших единственными свидетелями его отчаяния.

Они оба были очень упрямы и оттого постоянно ссорились, но так как побеждали по очереди, то в конце концов непременно мирились.

Но увы – в нём решительно отсутствовала всякая тяга и способности к негодяйству, и хоть он и был задира, драчун и балбес, но задирался всегда по совести, а бедокурил от широты души.

Он мужчина. Он бы устоял, а если и нет — сломленная воля у мужчины выглядит не так гнусно, как сломленная воля женщины…

А этого принцесса Женевьев страшилась, быть может, сильней, чем смерти, потому что в смерть, как любой человек, не верила до конца.

Эта мудрая дурочка не понимала столь же много, как и понимала, и делала великое множество выводов, из которых большая часть была совершенно нелепой.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, в которой поётся гимн семейным узам, самым крепким, после всех остальных

Клайву на фонаре было, надо сказать, весьма удобно и в некотором смысле уютно, словно моряку, забравшемуся на верхушку мачты во время кровопролитного абордажа.

Клайв доверился чутью и сделал то единственное, про что вопил ему во всю глотку инстинкт — малодушно драпанул.

Она не любила музыки, рисования, к пяльцам имела столь же стойкое отвращение, как и к веретену; даже соколы и лошади — излюбленные игрушки наиболее сильных и независимых женщин, — ничуть не привлекали Эстер Монлегюр и относились ею к числу бессмысленного вздора.

Она хороша собой, моя Эвелина, воспитана, как видите, в достаточной мере глупа — словом, кладезь достоинств, приличествующих девушке из знатного рода. Как вы полагаете, господин ле-Брейдис, я счастливая мать?

Женевьев заявила, что так они пойдут по миру. Доктор Мо робко заметил, что как бы уже пошли, и давно…

Суровый, безжалостный и неподкупный капитан ле-Родд всё-таки был мужчиной. Если бы девица подобного вида стала просить его отпустить преступного муженька или братца, он бы немедленно упёк её в тюрьму вместе с тем, за кого она просила. Но если девица такого вида просто стояла и молчала, ничего не прося, то, как и любой мужчина, капитан ле-Родд помимо воли, разума и Устава смотрел туда, куда смотрел.