Повторение пройденного. Повести о женщинах

Я мог бы наговорить ей сейчас тысячу самых красивых слов о том, где я был и что видел, и обязательно добавить в конце, что опять поеду туда, откуда только что вернулся. Но я не скажу ей сейчас ничего. Лучше как-нибудь потом... Потом... Я знаю, как она не любит, когда я уезжаю. А я люблю уезжать, и не только потому, что это надо:ездить, смотреть, думать... Я люблю уезжать, чтобы возвращаться. Вот так, как сейчас! И чтобы вновь видеть её такой, какой знаю её много-много лет, и находить что-то новое в ней и в самом себе. Я смотрю на неё. Она всё такая же, такая... Она ничуть не изменилась за этот месяц. И за все многие-многие годы, хотя ей давным-давно уже не пятнадцать, а почти тридцать восемь. Боже, как давно я знаю её. И - как люблю! Она меняла причёски и платья. Она училась и была на войне. Она рожала и опять училась. Она хоронила близких."Она", а хочется сказать"мы". Но нет, я не скажу так. Я опять скажу - "она". Она всегда была такой и теперь стала ещё лучше. Я поздравляю её.

• Читал? - Она удивляется, хоть и знает, с чем я поздравляю её. Она кивает головой: - Спасибо. А знаешь, как здорово получилось. Казалось, уже всё! Пропало. И вдруг Буньков приходит, сначала молчит, потом:"Девочки!Что-то вы важные сегодня!" И - достаёт бутылку шампанского. Только тут мы и сообразили. А как раз на другой день"Правда"...

Я читал на Камчатке короткую заметку в "Правде", но я и так знаю всё: как продвигался их проект, как его считали мертворождённым. Я даже сам сомневался, нужно ли загонять в одно здание и детский сад, и магазин, и парикмахерскую, и столовую, и комбинат бытового обслуживания, и клуб? Она доказывала мне:"Нужно, можно, удобно". Доказывала и год назад, когда проект только задумывался, и позже, когда сидела над ним ночами дома. Теперь я радуюсь, будто это мой проект.

• В Целинограде уже начинают строить, а на будущий год - в Москве! - говорит она. - Здорово, правда?
• Ну, а дома-то как?

Дом - это Надюшка и Люба.

И вот - командир батальона. Ей было обидно поначалу - она стреляла не хуже других и вообще вела себя в бою не хуже других, а тут - на тебе, раненые! Но стоило ей вытащить первого и увидеть рядом второго, которого, которого она не могла захватить сразу, - его глаза, перекошенное болью лицо, - она поняла всё. И то, что правильно она, связистка, пошла в бой вместе со всеми. Ей приказали, поскольку она была свободна. Пошли же даже повара, обозники, штабные писаря. И приказ командира батальона правильный: потери велики, раненых надо спасать. И она спасала. Пятерых вынесла, вытащила, а потом потеряла счёт. Подоспели новые санитары. И ещё двое пожилых красноармейцев из хозвзвода. Они носили раненых теперь вместе. На санках, на плащ-палатках, на себе. И ещё на собачьих упряжках. Две такие упряжки появились в середине боя. Они укладывали самых тяжёлых на санки, и собаки вывозили их... Но она не об этом вспомнила, когда чуть приутих бой и все раненые были подобраны. А другим, павшим в бою, было уже всё равно. Они ждали подхода тех, кто соберёт их всех вместе, выроет им могилу и положит туда - человека к человеку, человека на человека, чтобы когда-то, через много-много лет, мимо памятника, который им поставят, проходили новые люди и думали, вспоминали о них. А сейчас им всё равно, они могут ждать. И прав, наверно, хирург, который обругал Варю последними словами, когда она на себе, еле дыша, притащила убитого:

• Ты, милая, рехнулась! Живых подавай, живых!

Она не могла тогда ответить ему. Растерялась. Это был первый человек, которого она тащила на себе. Это был первый её раненый. И она подняла его, с трудом взвалила на плечи: он, кажется, дышал, хрипел, о чём-то просил и харкал кровью на её шинель. Она же не знала, что не дотащит его живым... Нет, конечно, тогда, в тридцатом, в начале тридцатого, в Сталинграде, когда отец тащил её на себе, ему тоже, наверно, было тяжело. И всё-таки, пожалуй, не так тяжело, как ей. Она просто тащила на себе раненых, и у неё была одна мысль: донести, дотянуть, спасти.