Человек появляется в эпоху голоцена

и бывает так, что для человека самая жуткая, удушливая и монструозная катастрофа - одиночество.
и оно может быть сознательно выбранным или захватившим в коварный плен всё человеческое в человеке, а может и таким, что уже и чёрт не разберет, в каких пропорциях в том одиночестве намешано добровольности.
...многих сгубила такая дорога, такой замок, такая стена, такая тюрьма многих свела с ума.

а у природы нет катастроф... у природы одно чистое незамутненное бытие. и одиночество ей неведомо. поскольку не среди кого быть одинокой. и многонокой быть тоже не получается. получается только никакой не быть для самой себя, ведь ни одного определения нет в её словарном запасе.

и что же, когда одинокий человек оказывается с миром природы лицом к лицу, по невероятно тесному соседству?! ..учится ли у неё? ..мучится ли от неё?

какой-то эсхатологический дзен-триллер с ну оооооооочень замедленным саспенсом. медитация на тихую боль. медитация на тихий страх. тихое отчаяние, усталость, недоумение.
тихую грусть попыток борьбы. тихую тщетность поисков.
на фоне очень тихого мира. с тихим дождем.
и только иногда тишину прорешечивает небывалая симфония грома: гремящего, заикающегося, перекликающегося, раскатистого, барабанящего, шуршащего, нерешительного, взрывного...

а в итоге все равно остается только природа, только мир, тихо живущий по своим делам, растворивший в себе все воспоминания о человеке, так стремящемся скрупулезно сохранить в себе всё, что только может запечатлеть, ведь

а память, как известно, самое беспощадное одиночество.

Вот бывает ведь так - отметишь себе хорошую книгу, а благодаря кому - забылось уже. Сейчас-то стал умнее, при добавлении в "Хочу прочитать" в личных заметках всегда указываю ник того, чья рецензия помогла мнем сделать выбор. Но к этому я пришел путем проб и ошибок, в общем, спасибо тебе, неведомый читатель!

Размышления автора и героя книги, подаются через подборку вырезок из энциклопедии - тут и динозавры, и геология, и другие факты относящие нас далеко-далеко назад. Но эти факты о далеких временах, собранные вместе, на одной стене, складываются в интересную картину, дополняющую размышления героя и смысле жизни и других философских вопросах.

Одним словом - "экзистенциализм". Прочитать определенно стоит.

Внимательно читать эту коротенькую книжечку так же тяжело, как, например, смотреть фильм "Отец" (с Энтони Хопкинсом; возможно, создатели фильма в том числе Фришем вдохновлялись), а невнимательно - невозможно и без толку: за каждым обрывком мысли и вырезанной заметкой - распадающееся на части сознание старого одинокого человека, который когда-то был... мы даже не узнаем, каким именно, но Фриш так мастерски возбуждает интерес к господину Гайзеру, что конец книжки воспринимается почти как личная утрата (а в случае некоторых моих личных утрат - даже сильнее).

Голоцен, для справки, период наступивший после последнего обледениния, около 12.000 лет назад.

“Там где нет памяти, нет и знаний”, посчитал одинокий, немолодой герой, и начал обклеивать одну стену вырезками из энцикопедических статей. Виды горных пород, древних ящеров, периодов в истории земли. Факты факты факты, ни единой крупицы знания о сущности вещей. Но герой думает иначе, по его смыслу стоит только все запомнить, поставить в нужном порядке, как тот час все прояснится и сложится в единое целое.

Тем временем, в небольшом поселении у подножья горы, где происходит действие, на протяжении всей книги идет дождь, раскрашивающий все декорации в черно белый.

Простой человек, простые размышления о жизни. Простая человеческая страсть к познанию мира, даже на границе смерти, когда, казалось бы, в этом нет ни малейшего смысла. Страсть членить на детали целое, познавать его части, классифицировать, объеденить в систему. Да, это человек, знакомьтесь, прямиком из голоцена.
История об угасании обычного человеческого рассудка. Как затухание искры, бегущей по сложной системе проводов, у которой в конце не остается сил на свободу воли, на выбор. Итог - безумие, смерть. C'est la vie.

Со своим тоном словарной статьи, документальной передачи, не упускающей ни одной детали, сохраняющим темп, насквозь лишенным экзальтации голосом диктора, со своим аккуратным ровно-душием, и как бы не просилось определение «сухая» — до конца, Конца берегущая нетребовательное сочувствие книга. У вещей, осмысленных этим текстом, только одно положение — нормальное. У господина Гайзера есть чувства, да!, они измерены, взвешены, сочтены — информация о них весит ровно столько же, сколько утверждения «В четверть пополудни всё ещё идёт дождь» или «Сегодня среда». И они все, все здесь, под удивительно ломким верхним геологическим слоем толщиной в среднюю, ха, жизнь. Уважаемые читатели, обратите внимание на характер напластования, исключительную непрочность пород, объясняемую продолжительностью формирования (74 года), нет, вы только взгляните, это же пепел, доли секунд назад пепел и доли секунд спустя пепел! Курьёз, да и только.

Сколько длился девон? Каковы были параметры туловища диплодока? Спят ли когда-нибудь рыбы? Сколько видов грома можно различить? На каком отрезке геохронологической шкалы находится современность? Куда делись очки для чтения? Почему ты сидишь в комнате, надев шляпу? Как зовут твоих внуков? Ответы на эти и многие другие вопросы, уважаемые читатели, потонут во времени вместе со способными их задавать. Только представьте, уважаемые читатели, нет, вы только представьте, что такое миллион лет, может ли он быть, или — можем ли мы разрешить себе быть без боли, если думаем, что знаем: всё наступает и проходит. И хватит ли смехотворных сил гоминид для того, чтобы в своё мгновение (всегда только мгновенье) преодолеть собственную ничтожную историчность, добраться до крошечного неизменно мерно пульсирующего ядра: тона словарной статьи, документальной передачи, не упускающей ни одной детали, сохраняющего темп, насквозь лишенного экзальтации голоса диктора, до нормального положения вещей. Дорогу отремонтируют через несколько недель. Почтовый автобус курсирует трижды в день. Лис здесь давно не видели. Весной расцветут камелии. Самолёт летит. Где-то вдалеке звонит колокол.

Человек появляется в эпоху голоцена.
Он страдает болезнью временами парализующую часть его лица и ослабляющую его память.
К концу книжки, пока об этом читателю еще не стало известно, он уже начал меня подраздражать. Нет, это произошло ближе к середине. Он находит удовольствие и смысл в том, чтобы запоминать факты из энциклопедий - несвязанные между собой, выбираемые им хаотично, по личным интересам. Его интересуют явления природы, динозавры, древняя эпоха, история города. Он не знает, определенно, как не знаю и я, вылечивается ли его болезнь подобным упражнением, но знание того, что он задействует только кратковременную память, не производя никаких нейронных связей, не имея графика повторения чтения, делают его упражнения бессмысленными, и даже он сам отмечает, что моментально забывает прочитанные факты. Для того, чтобы противиться этому явлению он развешивает вырванные страницы по дому, сетуя, что на обратной стороне тоже может попадаться и портиться от неровной вырезки какая-то интересующая его информация.

Я выбрала ее так же интуитивно в книжной лавке, как он свои статьи для запоминания. Потому что люблю короткие реалистичные заметки, вроде «вторник, 9 сентября. Была на болоте, собирала крапиву», думаю о себе я. И мне интересно было читать о том, как он вслушивается и определяет до десяти и потом больше видов грома и строит эту пагоду из хлебцев. Книгу обозначают как пример авангардного письма (или как пример абстракционного, абсурдического?, как клякса Пикабия, в какой-то мере как дадаизм, смотри на эту какофонию мыслей и своими внутренними символами придай ей свои смыслы, выводы etc), но между тем это все равно останется просто почти не отредактированными личными заметками, опубликованными хронологически.. (Абстракционизм появился в современном мире, значит я, как та, кто живет сейчас, нуждаюсь в таких книгах, чтобы пробуждать свою духовность?) Но до чего сложно растворяться в выдуманных мирах, как легче смотреть фильм, а не театральное представление, когда в них так много реального, реального потому что так думает мое воображение (вот - наверняка это он сам отвинчивал перила лестницы, чтобы снять паутину, а потом не смог поставить обратно. Конечно это был он сам. Но даже если он этого не делал, то увидев это в другом человеке или в своем воображении-,мысль чувствуется реальностью, также-это он выливал прокисший рисовый суп в сад). Если отречься от этого, заметки обернулись ладной историей про старичка, который сторонится соседей, вырванный для меня от моего образа самого Макса. Может быть как тот старичок, я нуждаюсь в том, чтобы писать что-то о прочитанных книжках, чтобы не забыть. Чтобы не забыть саму себя в том моменте. Содержание я вспомню, а если нет-то это не вызывает такое беспокойство, как то, что я забываю то, о чем я думала и чем я жила и что пробудила (в тот момент). Кажется, нужно записывать все подряд: чувства, слова детей, погоду в тот день. Потому что кажется, что никогда не вспомню больше. Он забыл имя своего третьего внука, и это физически ощутимая потеря, которая влечет за собой последствия. Мои каждодневные потери значат ничего и все.

Та самая последняя заметка, в которой мы читаем «апоплексия» заставляет испытать к нему жалость.. Сейчас я негодую по этому поводу. Это как очень чувствительное «подайте старику», чтобы книжку не швырнули об стенку. Да, у него получилось, после этого сразу пробегаешься по содержанию под другим углом от самого начала. Одинокие будни человека, боящегося своей болезни, безрассудные поступки мужчины, не очень умного и сильного, даже вредного, но живущего и решающего свои проблемы.

Почему я не хочу забыть свои воспоминания? Потому что это моя жизнь. Почему я не хочу забывать свою жизнь?