Цитаты из книги Лето Мари-Лу

Мы катимся по траве. Я пытаюсь отобрать у нее травинку. Мари-Лу оказывается сверху. Смотрит мне в глаза. А я смотрю в ее глаза, вернее, в глаз. Тот, в который я смотрю, одновременно смеется и полон серьезности. И хотя мы знакомы, мы словно впервые видим друг друга. Время замирает. Или вообще прекращает свой ход. Кажется, между бронзовым веком и настоящим моментом случилось короткое замыкание. Мы — не те люди, которыми только что были. Да нет, мы все те же. Но между нами появляется нечто новое. Мне хочется прикоснуться к Мари-Лу. Я провожу кончиками пальцев по ее щеке, по ямочкам и по губам. Не знаю, зачем я это делаю.

Вскоре мы расстаемся. Я отношу ее вещи в машину. Мари-Лу крепко прижимает к груди свой сверток. Я говорю, что мы можем увидеться в городе. Однако мы оба догадываемся, что, скорее всего, больше не встретимся. И следующим летом тоже. Нам обоим требовалось навести порядок в своей жизни. Теперь это сделано. Больше мы ничего не можем сделать друг для друга. Мне бы хотелось, чтобы все сложилось иначе. Чтобы у нашего фильма был другой конец. Счастливый, как в настоящих фильмах. Но в жизни не всегда так.

— Бритт иногда как с цепи срывается. В детстве я ее ненавидел. Но она никому не желает зла. Она такая, какая есть, — придурошная недотепа. — Все равно я терпеть ее не могу, — говорит Мари-Лу. — Так приятно было бросить в нее яйцо, — говорю я. — Когда оно разбилось о ее башку, я почувствовал, что отомстил за часть ее гадостей. Мари-Лу смеется: — Я глазам своим не верила, глядя, как яйцо стекает по ее шее. Не думала, что ты способен на такое. — Я тоже. — Да, человек многое не знает о себе самом, — говорит Мари-Лу.

Папа всегда обладал уникальной способностью избегать ссоры. Я никогда не понимал, как это у него получается, но теперь я вижу, как это происходит. Сначала он полностью уклоняется от конфликта и наблюдает со стороны, ни во что не вмешиваясь. Затем действует как посредник. Со всеми соглашается. Ведет себя спокойно и объективно, но я вижу в этом кое-что другое: угодливость, преувеличенную любезность и фальшь. Мне кажется, это трусость. Но постепенно до меня доходит, что я такой же. Почему так сложно увидеть, каков ты сам? Меня не оставляет предчувствие, что скоро папа сможет на практике применить свои дипломатические таланты. В воздухе висит напряжение. Старый добрый двор с изогнутыми фруктовыми деревьями словно остекленел. Нужно двигаться осторожно, идти след в след. Достаточно одного неосторожного слова, тупой реплики Бритт, чтобы все разлетелось на кусочки. Папа, кажется, тоже замечает это, потому что начинает свою посредническую деятельность. Он мило беседует с Мари-Лу. Расспрашивает ее про учебу в Стокгольме. Про то, какие там условия для инвалидов. Мари-Лу рассказывает о центре для инвалидов в Фрёсунде, в котором она занималась. Папе кажется, что это интересный материал для газеты, и Мари-Лу с ним соглашается. Затем они долгое время обсуждают, что можно сделать целую серию репортажей про девушку или парня в инвалидной коляске. А папа настолько деликатен, что Мари-Лу даже не подозревает, что этим героем может стать она сама. Затем он оказывается рядом с Бритт и подает ей банки с холодным асфальтом по мере того, как она медленно продвигается по сараю и раскладывает на полу камни для фундамента. Но эта тактика не помогает. Даже наоборот. Электрическое напряжение во дворе становится таким сильным, что папино порхание только подчеркивает его. Нужна лишь одна искра, чтобы начался пожар.

Я ничего не говорю. Я замечаю, как она зациклена на том, что сказал ее врач. Ей это нравится. Играть свою роль в этом инвалидном кресле. Ее превратили в пакет льгот. Равнодушный пакет льгот. Не думаю, что это правильно. Скорее всего, она отказалась от борьбы. Сделала это, не проверив свои возможности. Сначала нужно бороться как зверь, а потом уже сдаваться. Есть ли кто-нибудь, кто отважится пролить кофе на историю болезни? Кто сможет заставить пациента поверить в чудо? В Бога, если они захотят? Лишь бы у них появились силы тренироваться изо всех сил. Не бывает никаких среднестатистических людей, никаких среднестатистических травм. Нет типичных пациентов. Все возможно. Все может случиться. И то, чего желают больше всего, и то, чего совершенно не хотят. Чудеса происходят постоянно. Люди, умирающие от рака, уезжают куда-нибудь, съедают там что-нибудь и возвращают себе жизнь. Отшельник приплыл сюда, на пустынный остров, и плевать он хотел на то, что ему сказали, что он умрет. В газетах часто пишут о подобных случаях. Жизнь — это фильм, в котором все возможно. Иначе, зачем мы вообще живем? Все эти мысли проносятся в моей голове. Но ни одну из них я не высказываю вслух.

Я рассматриваю свои грубые эскизы, но не чувствую удовлетворения. Много раз я пробовал рисовать острова. Но они словно избегают меня. В них есть что-то неуловимое, что-то невыразимое словами. Это невозможно нарисовать. Это состояние всегда манило меня, я пытался уловить невидимое и перенести на бумагу. Настроение, чувства и все такое. Иногда художники упоминают особое освещение, за которым они охотятся. А я охочусь за тем, что невидимо. Хочу научиться рисовать то, что нельзя высказать словами. Я рассказал об этом Гунилле Фаландер на лекции по изобразительному искусству. «Молодец, Адам. Нужно стремиться к звездам», — похвалила меня она.