Проза

Нельзя надеяться на женскую верность; счастлив, кто смотрит на это равнодушно!

Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная.

Что ни говори, а любовь без надежд и требований трогает сердце женское вернее всех расчетов обольщения.

Ничто так не воспламеняет любви, как ободрительное замечание постороннего. Любовь слепа и, не доверяя самой себе, торопливо хватается за всякую опору.

«Быть можно дельным человеком/И думать о красе ногтей:»

«Тайна, какого роду ни была бы, всегда тягостна женскому сердцу.»

В первый раз, как стал потом стрелять, я дал сряду четыре промаха по бутылке в двадцати пяти шагах. У нас был ротмистр, остряк, забавник; он тут случился и сказал мне: знать у тебя, брат, рука не подымается на бутылку.
(Выстрел)

Приезд богатого соседа есть важная эпоха для деревенских жителей. Помещики и их дворовые люди толкуют о том месяца два прежде и года три спустя.
(Выстрел)

Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею вовсе не дорожит?
(Выстрел)

В самом деле, что было бы с нами, если бы вместо общеудобного правила: чин чина почитай, ввелось в употребление другое, например: ум ума почитай? Какие возникли бы споры! и слуги с кого бы начинали кушанье подавать?
(Станционный смотритель)

Совесть ее роптала громче ее разума.
(Барышня-крестьянка)

Хотя сердце его, как нам известно, было уже занято, но молодая красавица всегда имела право на его воображение.
(Барышня-крестьянка)

Боязнь, сопровождающая молодые наши проказы, составляет и главную их прелесть.
(Барышня-крестьянка)

Лучше один раз напиться живой крови, чем триста лет питаться падалью.

Говорят, что несчастие хорошая школа; может быть. Но счастие есть лучший университет.

Не приведи бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка.

Он его пропьет, собака, в первом кабаке.

А я-то, старый дурак, не нагляжусь, бывало, не нарадуюсь; уж я ли не любил моей Дуни, я ль не лелеял моего дитяти; уж ей ли не было житье? Да нет, от беды не отбожишься; что суждено, тому не миновать».

Странное готовилось ему пробуждение. Он чувствовал сквозь сон, что кто-то тихонько дергал его за ворот рубашки. Антон Пафнутьич открыл глаза и при лунном свете осеннего утра увидел перед собою Дефоржа; француз в одной руке держал карманный пистолет, другою отстегивал заветную суму. Антон Пафнутьич обмер.
— Кесь ке се, мусье, кесь ке ce, — произнес он трепещущим голосом.
— Тише, молчать, — отвечал учитель чистым русским языком, — молчать или вы пропали. Я Дубровский.

Если он видел красивую молодую девушку, он говорил: «Как она красива и грациозна!... Как тройка червонная!». У него спрашивали: «Который час?» — он отвечал: «Без пяти минут семёрка». Толстый мужчина был в его глазах тузом.