Цитаты из книги Ulysses

Вскрюжат голову бедняжке. Щечки в ямочках, кудряшки.

Оголодалою плотью смутно он немо жаждал любить.

Все женщины свысока, пока не раскусишь.

Жизнь -- множество дней. Этот кончится.

Это еще печальней, мертвые животные. Милли-глупышка хоронила мертвую птичку в коробочке, на могилку венок из маргариток, обрывки бусиков.

В зрительных искусствах, какова живопись, принципом упорядочения элементов является их рядоположение, или же nebeneinander, а в искусствах звуковых, какова поэзия, этот принцип есть последование, nacheinander. (из комм. Хоружего)

И крики шлюх глухой порой, Британия, ткут саван твой.

- А вы знаете, что это такое, нация? - спрашивает Джон Уайз.

• Да, - отвечает Блум.
• И что же это? - тот ему снова.
• Нация? - Блум говорит. - Нация - это все люди, живущие в одном месте.
• Ну, уморил, - смеется тут Нед. - Раз так, тогда нация - это я, я уже целых пять лет живу в одном месте.

- Но торгаш, - сказал Стивен, - это тот, кто дешево покупает и дорого продает, будь он еврей или нет, разве нет?

В Клонгоузе ты сочинял дворянским сынкам, что у тебя один дядя судья, а другой — генерал. Оставь их, Стивен. Не здесь красота. И не в стоячем болоте библиотеки Марша, где ты читал пожелтевшие пророчества аббата Иоахима. Для кого? Стоглавая чернь на паперти.

- Как надо мне чай заваривать, уж я так заварю, говаривала матушка Гроган. А надоть нужду справлять, уж так справлю.

Тщетно богатеть, запасать. Время размечет все. Богатство, запасенное у дороги, его разграбят и пустят по рукам.

Верный друг, братская душа: любовь Уайльда, та, что назвать себя не смеет. Теперь он бросит меня. А чья вина? Каков я есть. Каков я есть. Все или ничего. Staunch friend, a brother soul: Wilde’s love that dare not speak its name. His arm: Cranly’s arm. He now will leave me. And the blame? As I am. As I am. All or not at all.

Голод, чума и бойни. Их кровь в моих жилах, их похоти бурлят во мне. Я шел среди них по замерзшей Лиффи, другой я, подменыш, среди плюющихся смолой костров. Не говорил ни с кем; и со мной никто. Famine, plague and slaughters. Their blood is in me, their lusts my waves. I moved among them on the frozen Liffey, that I, a changeling, among the spluttering resin fires. I spoke to no-one: none to me.

Все засмеялись. Визгливый, злорадный смех без веселья. All laughed. Mirthless high malicious laughter.

Голосу, который отпустит ей грехи и помажет для погребения ее тело, кроме женских нечистых чресл, сотворенное из плоти мужской не по подобию Божию, в добычу змею. И тому голосу, что сейчас заставляет ее умолкнуть, с удивлением озираясь. To the voice that will shrive and oil for the grave all there is of her but her woman’s unclean loins, of man’s flesh made not in God’s likeness, the serpent’s prey. And to the loud voice that now bids her be silent with wondering unsteady eyes.

Эти святоши, вот самое подходящее для них слово, в них всегда что-то скользкое.

Средь соконалитых змеерастений, млекоточивых плодов, где широко раскинулись листья на бронзовоцветных водах. Боль далеко.

Время при ударе дает отдачу, за удар ударом.