Ночная тьма. Кривой домишко

Ребенок, знаешь ли, переходит от желания к поступку без  сожалений. Он сердится на своего котенка, говорит: «Я убью тебя», и бьет его по голове молотком, а потом сердце его разрывается, потому что котенок не оживает… Многие дети пытаются вынуть младенца из колыбельки и «Ребенок, знаешь ли, переходит от желания к поступку без  сожалений. Он сердится на своего котенка, говорит: «Я убью тебя», и бьет его по голове молотком, а потом сердце его разрывается, потому что котенок не оживает… Многие дети пытаются вынуть младенца из колыбельки и «утопить его», потому что он узурпирует внимание или же мешает их удовольствию. Дети очень рано переходят на ту стадию, когда понимают, что это «плохо», то есть что за это накажут. Позднее они уже чувствуют, что это плохо. Но я подозреваю, что некоторые люди остаются морально незрелыми. Они  понимают, что убийство – это плохо, но не чувствуют этого. Мой опыт говорит, что убийца не чувствует раскаяния… И это, возможно, печать Каина. Убийцы – чужаки, они «другие»; убийство – это плохо, но не для них, для них оно необходимо; жертва сама «напросилась», это был «единственный выход».

– Это тяжелое испытание для Софии, – сказала она. – Мне жаль, что омрачены ее юные годы. Я их всех люблю, и Роджера, и Филипа, а теперь вот и Софию, Юстаса, Жозефину. Все они мои дорогие дети. Дети Марсии. Я их всех нежно люблю. – После небольшой паузы она неожиданно сказала: – Но, обратите внимание, люблю,а не делаю из них кумиров.
Затем, резко повернувшись, она пошла к двери. У меня осталось ощущение, что она вложила в эту брошенную напоследок фразу какой-то особый смысл, который я так и не уловил.

В голосе не было грусти. Скорее удовлетворение. Она перехватила мой взгляд.
– Вам этого не понять, – сказала она раздраженно. – Мы наконец свободны. Разве вы не видите, что Роджер был несчастен все эти годы? Просто несчастен. У него никогда не было склонности к бизнесу. Он любит лошадей и коров, любит бродить бесцельно на природе, но он обожал отца – они все его обожали. В этом-то и кроется основной порок этого дома – слишком большая семейственность. Я ни в коем случае не хочу сказать, что старик был тиран, что он их угнетал или запугивал. Совсем напротив. Он дал им деньги и свободу, он был к ним очень привязан. И они всегда платили ему тем же.

Как выразилась София, на бумаге история выглядела бы некрасивой…
Но у нее была еще и чисто человеческая сторона – и мне она была понятна, а семье Леонидис нет. Они и сейчас, и всегда были богаты и хорошо устроены в жизни. Они не имели представления о соблазнах, искушающих обездоленного. Бренда Леонидис мечтала о богатстве, о красивых вещах и защищенности – и о своем доме. Она утверждала, что в обмен на все это она сделала счастливым своего старого мужа. Я сочувствовал ей. Во всяком случае, сочувствовал, пока говорил с ней… А сейчас? Осталась ли мера сочувствия прежней?

Она то, что я называю: женщина гаремного типа. Любит сидеть и ничего не делать, любит сладкое, красивые платья, драгоценности, любит читать дешевые романы и ходить в кино. И, как ни странно это может показаться, если вспомнить, что деду было восемьдесят семь лет, она, по-моему, была от него без ума. В нем ощущалась сила, энергия. Мне кажется, он давал женщине почувствовать себя королевой… фавориткой султана. Я думаю и всегда думала, что благодаря ему Бренда почувствовала себя волнующей романтической особой. Всю свою жизнь он умел обращаться с женщинами, а это своего рода искусство, и с возрастом оно не утрачивается.