Песни Обреченного

М-да… но в этот раз перескок отсутствует, поэтому я переключаюсь на четвертую, и теперь не слышно ничего, кроме ветра. Жму до упора, тяну на себя рулевые ручки с целью поднять повыше луч передней фары; стрелка спидометра наклоняется к ста милям, а обжигаемые потоком воздуха глаза пристально всматриваются в разметку, создавая запас времени для реакции.
Но когда мчишься, выкрутив газ на полную, времени на раздумья почти не остается, и права на ошибку нет. Действия должны быть безукоризненны… вот там-то и начинается нечто, когда пытаешь удачу так долго, что страх превращается в радостное возбуждение, дрожью отдающееся в руках. На ста милях в час уже почти ничего не видно, а размазываемые по щекам слезы испаряются, не успев достигнуть ушей. Слышишь лишь гул воздушных потоков и нудный рык глушителей. Вперившись в белую линию, пытаясь ехать по ней… с криком ухожу чуть правее, затем левее и вниз по длинному спуску к Пацифику… опасаясь копов, сбрасываю скорость, но впереди еще один темный участок трассы и еще несколько секунд на грани… на Грани… Нам не дано узнать правду о ней, потому как тех, кто знает, где она проходит, уже с нами нет. Другие же — живые — это те, кто позволил себе очень многое, стремясь лишь удержать в руках контроль над ситуацией, а затем вернулся, или же сбросил скорость, или сделал то, что пришлось сделать — тогда, когда пришло время выбирать между Здесь-И-Сейчас и Как-Нибудь-В-Другой-Раз.
Но грань все еще Там. Или, может, Здесь. Параллели между мотоциклами и ЛСД — не рекламная утка. И то, и другое — способ достичь цели, места кристальной ясности.

Я повернулся к танцующим, подумав, что раз уж я заплатил шесть долларов за вход, надо попробовать получить удовольствие. В дверном проеме появился, улыбнувшись мне, черный тип. Я кивнул в ответ — никогда не сомневался в благоразумии дружелюбного внешнего вида. Он подошел ко мне и заговорил, и после того, как он пару раз упомянул машину, я догадался, что он был одним из тех, кто приехал с нами из города. Мне стало неловко за свою память, и дабы загладить это, я попытался быть чрезмерно дружелюбным.
Предложив ему налить из моей бутылки, я выдал пару благопристойных реплик о дизайне помещения, расслабленной атмосфере и прекрасном виде на город — но все то время, пока я говорил, меня мучили ужасные подозрения о том, что войди он еще раз через пару минут с точно такой же улыбкой на лице, и я снова не смогу его узнать. Я вспомнил старую поговорку «Все ниггеры на одно лицо» — мерзкое и жесткое воззрение, приписываемое белым подонкам. Но стоило бросить взгляд в комнату с черными танцорами, как я увидел — их не различить. И человек рядом со мной был такой же, как все остальные. Сняв свою модную шапочку, он мог оказаться президентом Ганы. Какая-то тут неувязка, чувствовал я, со мной что-то ужасно неладное творится, потому как единственное черное лицо, всплывавшее в моей памяти, было лицом Патриса Лумумбы. К чему бы это? — гадал я. Затем я стал объяснять себе, что все продавцы машин, как и банковские клерки, тоже одинаковые. То есть, подумал я, это зависит от рода деятельности, вовсе не от национальности. Потом я вспомнил, что лица евреев разные, как и лица датчан. В конце концов я совсем разволновался, пытаясь самого себя убедить, что не «все ниггеры на одно лицо». Один из них, стоящий рядом на балконе, по-прежнему мило беседовал со мной, и мысль о том, что через десять минут я его уже не узнаю, внушала чувство вины и неадекватности. Я как будто бы бил себя в грудь и проклинал Бога за то бельмо, которым он наградил мой глаз. Хотелось исповедоваться, схватить этого исполненного благих намерений негра за воротник и рассказать ему свою ужасную тайну.
Вместо этого я сообщил, что схожу за льдом, и оставив его на балконе одного в счастливом неведении обо всем том, что пронеслось сквозь мои мозги во время нашего общения. А может, и нет, подумал я. Может, он обо всем догадался. Эта мысль меня совсем подкосила, и на пути через комнату к бару я старался не смотреть никому в глаза.

Табличка на двери гласила: «Уильям Тернер, главный редактор». Секретарша сообщила, что мистер Тернер его ждет.
Кабинет оказался маленьким и полупустым: пара кресел, письменный стол и печатная машинка. Уильям Тернер поднял голову от кипы бумаг, лежавших на столе.
— Кемп? — сказал он. — Рад вас видеть. Присаживайтесь.
Кемп опустился в кресло, поставив свой портфель на пол рядом с ним.
Тернер смотрел на него, улыбаясь:
— Вы все еще ищите работу, Кемп?
— Да, — быстро ответил Кемп. — Моя нынешняя меня доконала.
— Чем вы занимаетесь?
— Являюсь штатным автором «Бизнес Эйдж».
— Звучит неплохо, — заметил Тернер. — Ну и что вам там не нравится?
— Очень скучно, — сказал Кемп. — Хотелось бы сменить эту чушь на что-то более стоящее.
Тернер безучастно взглянул на него, затем взял со стола лист бумаги. Кемп узнал свою заполненную тремя месяцами ранее анкету; к ней был прикреплен листок бумаги с чьей-то надписью от руки.
— Вижу, вы учились в Вашингтон энд Ли, — сказал Тернер. — Где это?
— Лексингтон, штат Виргиния.
— И чему там учат? — спросил Тернер.
Ну ты и невежа, подумал Кемп. Парикмахерское, блин, училище!
— Гуманитарные науки, — сказал он вслух. — Один из лучших колледжей на юге.
— В первый раз слышу, — отрезал Тернер. — А специализация какая?
— Английский язык.
Тернер разглядывал анкету: она была тонкая, листов сорок пять или пятьдесят, и выглядела не слишком убедительно. Подняв глаза, он спросил:
— Опыта работы у вас немного, я правильно понимаю?
— Три года, — ответил Кемп. — Две ежедневные газеты и один общенациональный журнал.
Тернер улыбнулся:
— Возможно, это представляется вам значительным, но по стандартам отрасли вы новичок.
— Как это «новичок»? — воскликнул Кемп. — Я пять лет в газетах работаю!
— Пять? — переспросил Тернер. — Вы здесь указали только три.
— Два года работы спортивным редактором в армейской газете, — пояснил Кемп. — Забыл внести.
— Ну, в любом случае это не считается, — с усмешкой сказал Тернер.
— Почему?
— Так принято, — объяснил Тернер. — Опыт работы засчитывается по отраслевой шкале… государственные газеты не засчитываются совсем, еженедельники — почти не засчитываются, а ежедневные газеты учитываются в соответствии с их тиражом. — Он снова бросил взгляд на анкету Кемпа. — Ваш опыт, по всей видимости, тянет на пару лет.
Кемп угрюмо уставился себе под ноги.
— Черт с ним, так или иначе, — продолжал Тернер, — я и слыхом не слыхивал о «Гэзет» из Блэкмура, штат Индиана, или о «Дейли Пресс» из Крика, штат Виргиния.
— Они есть на самом деле, — раздраженно заметил Кемп. — В качестве доказательств у меня есть корешки платежных чеков.
— Ну, конечно, — быстро ответил Тернер, — разумеется. Так чем вы там занимались? Работали корреспондентом?
— Спортивная журналистика, — ответил Кемп. — Разве я не указал это в анкете?
Тернер проверил.
— Ах да, — сказал он задумчиво. — На самом деле указали.
— Я был спортивным редактором «Дейли Пресс». У меня есть вырезки, доказывающие это.
Тернер миролюбиво взглянул на него.
— Ну, не обижайтесь, Кемп, — сказал он тихо. — Я не говорил, что эти газеты не существуют. Я просто никогда о них не слышал.
Кемп презрительно ухмыльнулся в ответ.
— Говорите, у вас есть вырезки? — спросил Тернер.
Кемп открыл портфель и вытащил оттуда груду вырезок.
— Вот, хотел скрепить, но совершенно не было времени на это.
Тернер вытащил из кипы верхнюю вырезку и просмотрел ее. Затем он быстро прочитал еще две, не говоря ни слова.
— Какая работа вас интересует?
— Репортажи, — ответил Кемп. — Что-то, во что можно вгрызться.
— Вгрызться?
— Что-то серьезное, — объяснил Кемп. — Я устал писать у всякой ерунде.
— Вы имеете в виду… важные темы? — с улыбкой спросил Тернер.
— Да, — ответил Кемп. — Совершенно верно… коммунизм, образование, национальная безопасность.
Тернер продолжал улыбаться, барабаня пальцами по столу и разглядывая мусорную корзину.
— Что в этом смешного? — поинтересовался Кемп.
— Ничего, — быстро ответил Тернер. — Абсолютно ничего. Просто мне знакома эта поза.
— Какая поза?
— О, она весьма распространена, — заверил его Тернер. — Старая добрая поза героя… убежденность в том, что ваши статьи изменят мир.
Кемп промолчал, удержавшись от саркастического ответа.
— Профессиональная болезнь молодых репортеров, — сказал Тернер с усмешкой. — Но вы — первый мой случай за долгое время. Я уж было стал думать, что больше такого не встречу. — Теперь он широко улыбался, откинувшись на спинку кресла с удовлетворенным выражением лица человека, постоянно восхищавшегося собственной мудростью.
Кемп почувствовал, что теряет самообладание: он наклонился вперед и спросил с нетерпением:
— Так что насчет этой вакансии?
Веселье Тернера, казалось растворилось в пространстве.
— Ах да, — сказал он, вращаясь в кресле, — вакансия… вакансия. — Он снова опустил глаза на анкету. — Так, посмотрим…
Кемп закурил.
— У вас хорошие данные, Кемп… вы молоды, хорошо пишите… талантливы… думаю, мы можем вас взять.
Кемп просиял.
— Знаете, этот бизнес сильно изменился за последние двадцать лет, — сказал Тернер. — Раньше он был похож на цирк. — Он взглянул на Кемпа. — Вы знали об этом?
Кемп кивнул, и Тернер продолжил:
— Видите ли… мы избавились от большинства безответственных коллег. — Он повернулся в кресле и посмотрел в окно. — Выкорчевали их! — сказал он с гордостью.
— Вот как, — обеспокоенно пробормотал Кемп.
— Да, черт возьми! — воскликнул Тернер, поворачиваясь обратно. — Главное, что мы сделали — выгнали всех этих пьянчуг!
В животе у Кемпа нервно булькнуло. А Тернер развивал мысль:
— Теперь же у нас новое поколение — славные ребята, у всех хороший послужной список. — Улыбка снова мелькнула на его лице. — Очень на вас похожи: колледжи заканчивают, хорошо подготовлены — надежные сотрудники…
— Точно, — поддакнул Кемп, изобразив подобие усмешки, — счастливые времена настали…
— Прошло время примадонн! — страстно воскликнул Тернер. — Это были хулиганы, и они получили то, что заслуживали!
Кемп пытался себе представить, кем были «хулиганы» и что они «получили».
Внезапно Тернер резко завертелся в кресле.
— Вы не встретите меня бегающим пьяным по улицам! — вскричал он. — Кто угодно, только не я… знаю я, чем это кончается!
Кемп вежливо кивнул.
Внезапно Тернер снова успокоился.
— Это большая ответственность, черт возьми, Кемп! Вы уверены, что справитесь?
Справлюсь с чем? — подумал Кемп. О чем ты мне, тысяча чертей, толкуешь? (Пауза.)
— Нам нужны такие, как вы, — сказал Тернер, — люди с хорошим послужным списком… надежные сотрудники!
Кемп скромно улыбнулся.
— Вам будет нелегко, — предупредил Тернер. — Дорога к вершине всегда тяжела.
Кемп уставился в пол, уже чувствуя тяжесть ужасной ответственности, навалившейся на его плечи.
— Ну что скажете, Кемп? Справитесь?
— Конечно, — ответил он. — Так, значит, вы предлагаете мне работу?
— Вы правы, черт побери! — выпалил Тернер. — Нам нужны такие, как вы.
— Мне надо будет написать для «Бизнес Эйдж» уведомление об увольнении через две недели, — сказал Кемп.
— Ну конечно, — ответил Тернер. — Через две недели можете приступать.
— А что насчет зарплаты? — спросил Кемп.
Тернер на секунду задумался, затем открыл ящик стола и вытащил маленькую брошюру. Он пролистал несколько страниц, водя пальцем по колонкам цифр, и положил ее на стол.
— Минимум по отрасли — пятьдесят пять в неделю, — сказал он, — но в вашем случае мы можем поднять ее до шестидесяти пяти. — Он гордо улыбнулся.
— Боже мой! — прохрипел Кемп. — Я сейчас получаю восемьдесят пять!
— Ну и чем вы при этом занимаетесь! — напомнил ему Тернер. — Вы же сами утверждали, что сходите с ума от этой работы… подумайте, здесь у вас будут другие возможности!
— Но шестьдесят пять в неделю! — запротестовал Кемп. — Откуда же вы берете репортеров на такие деньги? Да на это с трудом можно прожить!
Лицо Тернера снова приобрело невозмутимый вид. Он выпалил:
— Нет… действительно, репортеры получают больше. Черт, думаю, что минимум как раз восемьдесят пять.
— Ну вот, значит, мне положено восемьдесят пять, — сказал Кемп. — Вот и отлично.
Тернер взглянул на него.
— Но мы не берем новичков сразу на должность репортера, — сказал он спокойно. — Сначала вам нужно попривыкнуть — тут есть чему поучиться.
В животе у Кемпа начались судороги, а ладони вспотели.
— Ну и какая же это, к дьяволу, должность? — спросил он.
— Начнете вы курьером, — объяснил Тернер. — Через несколько месяцев, если вы справитесь, — доверим вам писать что-нибудь.
Слово «курьер» как будто ударило Кемпа по яйцам. Он начал заикаться, но попытался взять себя в руки и успокоиться.
Тернер продолжал говорить, не обращая внимания на реакцию Кемпа.
— У нас тут, черт возьми, есть люди, в течение года получившие право подписывать статьи. Через два года вы сможете зарабатывать девяносто или сто в неделю!
Кемп почти задыхался от волнения:
— Вы действительно предлагаете мне стать здесь у вас курьером? — спросил он.
Тернер продолжал невозмутимо смотреть на него.
— Да вы, должно быть, рехнулись, раздери вас дьявол! — закричал Кемп. — Какого хрена…
Тернер попытался было его успокоить, но Кемп уже вскочил на ноги, запихивая вырезки обратно в портфель.
— Подождите, Кемп, — говорил в это время Тернер, — вы что-то совсем разволновались…
Кемп направился к выходу; в глаза у него помутилось, а грудь сдавило от унижения. Голос Тернера доносился откуда-то сзади, но постепенно растворился в лязге отдела городской хроники.
Ветер стал щипать его глаза, когда он выбежал на улицу. Быстро двигаясь к метро, он на ходу застегнул пальто. Понемногу он успокоился, и только в груди оставалась тупая боль. Скоро она сменилась раздражением, и в ожидании поезда он стал ворчать себе под нос. Вот ведь ублюдок! — думал он. Улучить бы момент, да и врезать ему в табло!

Почти шесть месяцев заняло у Кемпа рысканье в поисках места в одной их столичных газет. Он перепробовал все, от тоненьких убогих таблоидов до скучной и заносчивой «Таймс». Он воображал себя репортером — покрытым шрамами, острым на язык, бесстрашным поборником истины и справедливости. Вот он, поздно ночью, одиноко сидит за письменным столом в опустевшей редакции, лихорадочно строча заметки, которые на рассвете потрясут весь город.
С ранней осени он без устали пытался устроиться репортером: писал длинные письма, кричал в телефонные трубки, заполнял анкеты, и все почем зря. Работа в журнале его достала. Он трудился там уже год, гоня бесконечный поток пустейших статей без подписи: новый завод по производству пластмассы в Толедо, в Канзас-Сити снова ввели газовое освещение, галантерейная новинка — лайковые сумочки для походов по магазинам, и, наконец, зануднейшие «сливки», посвященные знаменитостям — лихие, энергичные очерки «Человек недели»! Каждый раз, читая свой собственный текст, он морщился.
За прошедшие полгода пять раз он приходил на собеседования, заканчивавшиеся неизменным «Не звоните, мы с вами свяжемся», и после каждого раза в нем вскипала недоуменная злоба. В чем же дело, ублюдки? Они на всех углах кричат о новой крови, по всей стране разносятся стоны о том, что журналистика в кризисе, редакторы выстраиваются в очередь к Стене Плача, стеная и причитая о юных талантах… а бедный Кемп не может устроиться хоть каким-нибудь репортером! Абсурдно, Господи, помилуй!
Ей-богу, они хотят от него отделаться! Боятся, что он покажет им, какие они на самом деле некомпетентные полудурки! В их самодовольном мире нет места человеку, превосходящему посредственность, — который ради истины готов на все. Великая американская пресса — да это чушь собачья, построенная на сплетнях и клише империя, в которую стекаются торговцы слухами и напыщенные болваны.
Так что, пока нация барахталась в болоте полуправды и эротики, а печать увязала в омерзительном застое от гноения, Кемп корпел в «Бизнес Эйдж», варясь в собственном, весьма горьком, соку. День за днем он писал чепуху, с нетерпением ожидая, когда же его призовут на поле боя, под почетные знамена выполнения священного долга, когда же он сможет вступить в схватку, подобно легендарным журналистам прошлого, более удачливого поколения.

Десять недель спустя был назначен еще один адвокат, сказавший, что шансов нет и надо признать себя виновным, мужественно понести заслуженное наказание.
— Мне повезло, должны были дать почти шестнадцать лет. — Он ухмыльнулся со счастливым видом и безучастно посмотрел мне в глаза. — А теперь только пятерку отмотать.
Надломленная личность; пустая человеческая оболочка, внутри которой такой страх перед Судом, Законом и Копами, что он был благодарен им и счастлив получить лишь пять лет вместо шестнадцати, — несмотря на свою невиновность. И вот, после двух долгих лет на коленях перед Системой, стоять на ногах уже казалось ему непривычным.