The Two-Headed Eagle

Какое право имел этот жирный шут, собирающий нашу боль, как марки, рыться в костях мертвецов ради своего хобби?
Ко мне уже возвращались воспоминания — запахи ацетона, бензина и кордита, звуки голосов Мицци Гюнтера и Губерта Маришки, хлопанье палаток на ветру Карсо, стрекотание пулемёта и страшный хруст, с которым мы скользили по леднику. Что он может во всём этом понимать?
Он говорил, что даже не был во Вьетнаме — выпросил освобождение от призыва (значит, не так уж он и глуп). Наконец, он остановил на мне бычий взгляд сквозь толстые очки. Я понял — сейчас он задаст Главный Вопрос. Но когда он это сделал — вопрос оказался таким идиотским, что я просто задохнулся от возмущения.
— Скажите, сэр, каково это — быть летчиком в той войне?
Я решил, что насколько идиотский вопрос заслуживает такого же ответа. Я задумался на пару секунд.
— Если вы и правда хотите знать, на что это похоже — воевать в воздухе в Великой войне — тогда пойдите к кому-нибудь, кого никогда не встречали прежде, и кто не причинил вам ни малейшего вреда, и вылейте ему на голову двухгалонную канистру бензина. Потом чиркните спичкой, и когда ваша жертва красиво вспыхнет — вытолкните её из окна пятнадцатого этажа, а до того можете ещё несколько раз пальнуть в спину из револьвера. А когда станете всё это делать — будьте уверены, что через десять секунд кто-то, возможно, сделает то же самое с вами. Это позволит вам и вашим друзьям-энтузиастам понять суть воздушного боя времен Первой мировой войны, и вашей стране это ничего не будет стоить. А ещё — не нужно будет убивать десять миллионов человек ради того, чтобы вы получили удовольствие.

Я только прикоснулся к фотографии, и тут же повеяло запахами семидесятилетней давности, когда пролетаешь над теперь уже забытыми полями сражений австро-итальянского фронта: аромат утренней росы на помятой колесами траве аэродрома, запахи горючего, аэролака и смазки от пышущего жаром двигателя, теплый кисло-сладкий аромат фанеры из красного дерева, вонь кордита и свежей крови; тошнотворное зловоние тухлых яиц от взрывов зенитных снарядов.
Запах горящей древесины и полотна, висящий в прозрачном, холодном воздухе, иногда приправленный зловещим душком, как у подгоревшего на сковороде сала.

Одна из особенностей английского склада ума, которую я часто замечал, и сейчас не реже, чем в те ранние постимперские дни, это неспособность англичан воспринимать всерьёз представителей других национальностей. Будто англичане являются идеалом человека, до которого другие жители земли в большей или меньшей степени не дотягивают.
В моём случае из-за австро-чешского происхождения я находился в ряду третьеразрядных наций, ниже бельгийцев, но чуть выше португальцев и греков: далёкий, причудливый, странный, возможно, ненадежный, но определенно безобидный; моё место было во вселенной "Руперта из Хенцау" и поздних опереттах Рихарда Таубера, тип с моноклем и глупым акцентом.

If you really want to know what it was like, to fight in the air in the Great War, then go up to someone you have never met before and who has never done you the slightest harm and pour a two-gallon tin of petrol over them. Then apply a match, and when they are nicely ablaze, push them from a fifteenth-floor window, after first perhaps shooting them a few times in the back with a revolver. And be aware as you are doing these things that ten seconds later someone else will quite probably do them to you. This will exactly reproduce for you and your fellow enthusiasts the substance of First World War aerial combat and will cost your country nothing. It will also avoid the necessity for ten million other people to die in order for you to enjoy it.