Цитаты из книги Честный обман

— Странная штука любовь, — сказала как-то раз София. — Чем больше любишь кого-нибудь, тем меньше он думает о тебе.

— Так и есть, — согласилась бабушка. — И что же тогда?

— Любишь дальше, — горячо ответила София. — И все ужаснее и ужаснее.

Чтобы понять внучку, бабушка пыталась вспомнить, какой она сама была в переходном возрасте, но в её памяти возникал только образ милой послушной девочки. Мудрая бабушка пришла к выводу, что переходного возраста у неё ещё не было, и он может нагрянуть лет этак в восемьдесят пять, так что надо последить за собой.

Люди порой узнают истину слишком поздно, когда уже нет ни сил, ни желания начинать все сначала.

— Купаться? — удивляюсь я, и все парни прислушиваются к нашему разговору, — Ишь ты! У нас тут водятся акулы. Акулы, понимаешь? Ты что, не видел того американского фильма, в котором акула жрет невинных туристов одного за другим? Франц опустил голову и поглядел на меня поверх очков, он рассердился, но сам не мог понять — почему. Наконец он произнес с некоторым усилием: — Я не американец.

Смешно, но я по-своему привязалась к нему, не сразу, а постепенно. Мне всегда нравились люди, которые проявляют искренний интерес — правда, не так навязчиво.

Но теперь с сахарным тростником покончено, и с кофе тоже, теперь всем заправляют американцы. И с орехами тоже покончено. — При чем тут орехи? — спрашивает он, и я объясняю, что американцам невыгодно заниматься орехами, они едят орехи только в шоколаде, а такие конфеты производятся на материке, возить же орехи туда и обратно слишком дорого, вот мы и покончили с орехами. У нас покончено со всем, кроме туризма.

Пойми, жизнь и без того тяжелое испытание, зачем же наказывать людей, прошедших его. Человек должен уповать на что-то, в этом весь смысл.

Я ненавижу всех, кто медленно умирает. Я ненавижу всех, кому никак нельзя помочь.

Ранящее слово имеет тысячи форм, никто — ни стрелявший, ни жертва — не знает, какое из выстреленных слов попало в цель. А потом говорят — ты лжешь, или еще оскорбительнее — ты забыл.

София шла следом за бабушкой, наблюдая, как та несёт луну на голове...

Миленький Боженька, сделай так, чтобы они меня не презирали, если я все-таки струшу.

Если, выбрав правильный день и направление ветра, лечь под черёмуху, можно увидеть, как она осыпается вся разом, на твоих глазах.

Размышляя о птицах, бабушка медленно шла вдоль горы. Пожалуй, никакой другой живности не дано с такой силой выявлять суть событий и придавать им завершённость, переживая вместе с природой все её превращения, будь то чередование времён года, или погодные изменения, или перемены, которые происходят в тебе самом.

Я отвечаю, что бабушка считает, что все мосты, деревья и камни расположены так, чтобы ими можно было любоваться отовсюду. Тут Франц встает и кланяется бабушке, а она говорит, что ей жалко туристов — они все немного полоумные: гоняются за тем, чего у них и дома хватает. Фрукты у них на родине выглядят иначе, чем в Хило, это правда, так же как дождь, рыба или женщины. Но уж если на то пошло, эти самые важные на свете вещи есть везде и по сути одинаковы.

Странно, подумала бабушка, не могу дальше рассказывать, слов подходящих как-то нет, или, может быть, дело в том, что я недостаточно стараюсь. Это было так давно. Быльем поросло. Но если не я, то кто же расскажет об этом, так это все и канет.

То, что раньше казалось таким интересным, теперь не волнует. Чувствуешь себя обделенным. Заброшенным, что ли. А это все же несправедливо. И даже не с кем об этом поговорить.

У меня всегда была насыщенная жизнь, необыкновенно насыщенная, слышишь? Необыкновенно! Но все точно кануло, я уже ничего не помню, мне все стало безразлично, а ведь как раз теперь мне необходимо это вспомнить.

— Дивна штука — любов, — сказала якось Софія. — Що більше когось любиш, то байдужішим він стає. — Так воно є, — погодилася бабуся. — І що робити? — Далі любити, — грізно відповіла Софія. — Більше і ще більше!

Бог ніколи не створив би такого нікчемства, як пекло!

Разумеется, все можно объяснить и упростить, но он не находил нужных слов. А то, что требовалось объяснить, становилось все более неясным, пока не ускользнуло от него совсем.