Хочет ли он на самом деле чувствовать себя естественно? Чувствовал ли он себя естественно до происшествия на Мэгилл-роуд? Он понятия не имеет. Но, быть может, именно это и значит чувствовать себя естественно: понятия не иметь.

Будьте милосерднее. Тогда, может быть, Вы станете лучше писать.

– Даже если это не настоящий несчастный случай. Даже если это просто беда, человеческая беда, которую вы называете испугом. Даже если это просто любовь.
Любовь: самое большое из всех больших слов. И тем не менее долбанет-ка он ее этим словом.

Потеря ноги не значит, что человек подходит для драматической роли. Потеря ноги - это не трагедия и не комедия, это просто невезение.

Что может быть эгоистичнее, скареднее - это особенно его гложет, - нежели умереть бездетным, оборвав на себе линию, вычтя себя из великой работы поколений? Пожалуй, это похуже скаредности - это неестественно.

«Она не могла оставаться с человеком, который все время был усталым. Ей и без того было довольно трудно справиться даже с собственной усталостью. Стоило ей вытянуться рядом с ним в ставшей такой привычной постели, как она чувствовала: его усталость сочится из него и омывает ее вялым потоком без цвета и запаха. Ей нужно бежать! Сейчас же!»

Жизнь – это действие, действие и страсть!

У голубя есть дом, у пчелы есть дом. Может быть, у англичанина есть дом. У меня есть жилище, постоянное место жительства. Это моё место жительства. Эта квартира. Этот город. Эта страна. Дом для меня - слишком загадочная вещь.

- У французов, как вы знаете, нет дома. У французов быть дома означает быть среди своих. Во Франции я не чувствую себя дома. Определенно нет. Я не составляю мы ни с кем.

Для них дом - это место, где горит огонь в очаге, место, куда вы приходите обогреться. Единственное место, где можно укрыться от холода. Нет, мне здесь не тепло. - Он взмахивает рукой, подражая её жесту, пародируя его. - Мне кажется холодно всюду, куда бы я ни приехал.

Боюсь, что так. Боюсь, что у богов больше нет на нас времени - ни для того, чтобы любить, ни для того, чтобы наказывать. У них хватает собственных проблем в их общине за запертыми воротами.

До падения, говорил Августин, всеми движениями управляла душа, которая сродни Богу. Поэтому если сегодня мы зависим от прихотливых движений частей тела, то это следствие падшей натуры, отошедшей от Бога. Но был ли прав Блаженный Августин? Только ли прихотливы движения частей тела? Всё это ощущается им как единое движение: разбухание души, разбухание сердца, разбухание желания.

Нам не нужна любовь - таким старикам, как мы. Что нам нужно, так это забота: чтобы кто-нибудь подержал нас за руку, когда у нас начинается дрожь, заварил нам чашку чая, помог спуститься по лестнице. Чтобы кто-нибудь закрыл нам глаза, когда придет наш час. Забота - это не любовь.

А воздух-то общий, воздухом мы все дышим; чем громче опровергаются слухи, тем больше их становится в воздухе.

Если смерть оказывается всего лишь фокусом, который с таким же успехом мог быть фокусом со словами, если смерть не более чем икота, прерывающая время, после чего жизнь продолжается как ни в чём не бывало, - тогда к чему вся эта суматоха? Разрешено ли отказаться от этого - отказаться от этого бессмертия, этой ничтожной судьбы?

Мы не можем полюбить усилием воли, Пол. Мы должны научиться.