Cреди прочего Ольга вынашивала, возможно, и планы русско-византийского династического союза, будучи осведомлена о соответствующем болгарском прецеденте — браке в 927 г. болгарского престолонаследника (впоследствии — царя) Петра с внучкой императора Романа I Марией. Эти планы были вряд ли осуществимы, так как взгляды Константина VII на матримониальные союзы представительниц императорского семейства с «варварами» отличались крайним консерватизмом: подобные предложения он именовал не иначе как «неразумными и нелепыми домогательствами». Распространяясь на эту тему в широко известных пассажах главы 13 своего трактата «Об управлении империей», он не мог скрыть чрезвычайного раздражения — в том числе и поступком Романа I. Предлагая брак Святослава с гречанкой, киевская княгиня, не подозревая о том, наступила на больную мозоль, и потому понятно, что реакция Константина VII могла оказаться столь нервной и отразиться на деталях протокола. Ввиду сказанного выше о демонстративно ущемленном статусе «людей» Святослава во время первого дворцового приема, естественно задаться вопросом, не оказались ли те или иные обстоятельства, связанные именно с персоной Святослава, одной из причин недовольства Константина Багрянородного и Ольги друг другом? Если наши наблюдения соответствуют действительности, то приходится констатировать, что и в этих своих надеждах русская княгиня обманулась. «Люди» Святослава были оскорблены и покинули столицу империи уже после первого приема. Не исключаем даже, что отказ Святославу в греческой невесте повлиял на его (и его советников) решение остаться в язычестве.

Известно, что после смерти первой супруги Романа возник проект нового политического брака византийского соправителя и престолонаследника — на этот раз с Хедвигой, племянницей германского короля Оттона I (936—973), дочерью его младшего брата баварского герцога Генриха (948—955). Предварительная договоренность на этот счет была уже достигнута, судя по тому, что византийские евнухи не только рисовали с Хедвиги портрет для императора (Константина VII изображают большим любителем и знатоком живописи), но и обучали ее греческому языку. Византийское брачное посольство к Оттону I относят примерно к 952 г. ... Однако планам не суждено было осуществиться: в конце 954 г. Хедвига была выдана за швабского герцога Бурхарда III. Греки или немцы разорвали брачную договоренность, источники умалчивают, но более или менее определенные суждения на этот счет все-таки возможны. Несмотря на неудачу попытки вступления в Рим и коронации уже в 951—952 гг. , Оттон I, как показывают дальнейшие события, не оставил своего намерения восстановить Западную империю в ее былой мощи, как при Карле Великом (император в 800—814 гг.). Самым трудным препятствием на пути международного признания императорского титула за франкскими, а затем и германскими королями всегда было сопротивление василевсов, которые рассматривали Восточноримскую (Византийскую) империю («Ромейское царство» — βασιλεία ҅Ρωμαίων) как единственно законную. Следовательно, Оттон I едва ли добровольно отказался бы от слишком перспективного для него в этом отношении брака Романа II с дочерью своего младшего брата. Отсюда вывод: в конце 954 г., когда Хедвига была выдана за Бурхарда, немецкий двор уже был свободен от брачных обязательств, и скандальная женитьба Романа на харчевнице (по одной из версий) Анастасии, в браке принявшей имя Феофано, которая, возможно, и стала причиной отказа от руки немецкой принцессы, должна была состояться в 953—954 гг.

Думаем, заслуживает реабилитации и «Сказание об испытании вер». Мирные переговоры с волжскими булгарами после похода 985 г. (как бы ни относиться к этой дате) подразумевают обмен посольствами. Все сказанное выше дает право предполагать и довольно оживленные сношения Владимира с Германией Оттона II в 978—983 гг. Говоря о греческих послах, достаточно указать на переговоры, непосредственно предшествовавшие крещению Владимира. Вмешательство автора «Сказания» в этот добротный летописный материал заключалось в его литературной компоновке, объединившей изолированные известия единой сюжетной канвой «выбора веры». В этом у него, как говорилось, могли быть и литературные образцы, давшие мотив для внесения в «Сказание» эпизода с послами от «жидов козарьстиих» — хотя и здесь исключать какую-то реальную основу нельзя. «Сказание об испытании вер» стало литературным преломлением той активной внешней политики Владимира Святославича на западе, северо-востоке и юге от русских границ, которая предшествовала крещению князя и во многом обусловила его.