Мир завершен был только в двадцатом веке. Нынче он стоит по грудь в безвременье, и голова еще ничего не знает о потопе, о хищных рыбах, но вода уже подобралась к губам, и, слегка отплевываясь от брызг, они говорят о двадцатом веке. О том, что этот век был последним и теперь осталось только вырасти, выйти
на мелководье, то есть повзрослеть, осознав, что двадцатый век был веком апокалипсиса. Иначе мы все утопнем.

А по вечерам вам надо вставать в очередь за хлебом на завтра. И в этой очереди вас мучат мысли о загробной жизни, что она окажется еще хуже; и даже ничто, пустота не кажется наградой, ибо вы опасаетесь, что и там – за гробом – всё останется по-прежнему. И потому вас охватывает бесстрастие, холод и немота.

Благовония — это что-то вроде якорей памяти, поднимающих пласты времени. Единственное, что в точности сохранилось после разрушения Храма, запах.

Близость моря обнаружилась по запаху. У каждого моря свой запах, обусловленный специфическим составом солей. Черное море пахнет белесой солью, оно сносно на вкус. Каспийское море, хоть и более пресное в целом, пахнет крепким сульфатом и йодом – и непереносимо горькое во рту. Мертвое море пахнет Мертвым морем. Лизнуть его капли потом я так и не решился.

Дальше приключения значка продолжились. В сквере у Пушкинской площади я остановился перед сборищем каких-то черносотенных людей в черных рубашках и с самодельными хоругвями.

Пристальное вглядывание в свои семейные корни порой завораживает не только благодаря тому, что при этом происходит пополнение твоего собственного экзистенциального опыта. Иногда вглядывание в генетические и исторические потемки может быть вознаграждено пониманием того, как забвение может стать источником света.

Травелог – жанр заведомо неточный, и в этом его преимущество и недостаток. Недостаток – в известном приближении наблюдений, суть которого выражается пословицей «Гляжу в книгу – вижу фигу»

У меня нет причины удивляться ни оседлости этой черепахи, ни тому, что кто-то надписал на ней строки Мандельштама в ответ на «Nel mezzo…»

Аравийское месиво, крошево, Свет размолотых в луч скоростей — И своими косыми подошвами Свет стоит на подошве моей.

Я молюсь о том, чтобы все могилы Второй мировой обрели имена.

Разбить лагерь между Русским подворьем и Яффскими воротами, сесть у костра на закате, пить чай и рассматривать в бинокль новые дома, чей камень кажется прозрачным — настолько он впитывает золото лучей.

Это вкратце. Всего лишь для того, чтобы понять, почему первая в XX веке реставрация мусульманских святынь на Храмовой горе была выполнена в 1938–1942 годах по преимуществу на немецкие деньги.