На боевом курсе

«Я не набожный и не фаталист. Я убежденный атеист. И все-таки жизнь, ее перипетии заставили меня посмотреть на некоторые события с позиции судьбы.» (И.И. Пстыго)

Пстыго Иван Иванович В ходе войны был штурманом авиадивизии, корпуса, командиром штурмового авиаполка. Совершил 96 боевых вылетов. После войны командир авиаполка, авиадивизии, авиакорпуса, командовал воздушной армией. В 1967—1977 заместитель главнокомандующего ВВС. Всю войну летал ведущим. Войну встретил на новом двухместном бомбардировщике Су-2, поступившим на вооружение вместо бомбардировщика СБ. Фюзеляж машины изготавливался из специально обработанной древесины, а крыло - он был монопланом - из дюралюминия со стальными полками лонжеронов. Самолет мог использоваться и как разведчик. Все самолеты Су-2 имели два штурвала, то есть двойное управление. В случае ранения летчика, бомбардировщиком мог управлять штурман. Летчики называли Су-2 «пегими». Называли их так за раскраску фюзеляжа, камуфляж. Самолет был настолько новым, что наши истребители ничего не знали о нем. Как итог, во время первого боевого вылета в Румынию, бомбардировщик был сбит своими же истребителями. «Да, очень уж мы засекретили свои самолеты. Летчики-истребители не знали нашего бомбардировщика, а мы не всегда знали силуэты своих истребителей. Вот и случилась беда...» Из интересного «Мне доводилось сталкиваться в литературе с утверждением, что вся наша авиация приграничной полосы была уничтожена с воздуха в считанные часы после начала войны. Причем, якобы все самолеты погибли прямо на земле, так и не успев взлететь. Подобные заявления не только неверны, но и безответственны. Почти месяц войска Одесского военного округа, вошедшие в состав вновь образованного Южного фронта, стояли на границе, отражая все попытки противника форсировать реку Прут. Потеря в самолетах у нас была не очень значительная. А вот штурманов мы потеряли много. Дело в том, что летчика в бою спасала бронеспинка кресла. Штурман же сидел сзади, спиной к пилоту, и практически был не защищен от пулеметного огня «мессершмитов». Иван Иванович был сбит в первых боях, попал к нашим пехотинцам, которые, выполняя приказ, упорно двигались в направлении к немцам, не зная, что приказ уже устарел… Довелось ему и покомандовать небольшим отрядом пехотинцев, когда их командир проявил трусость. «И вот как-то бойцы заметили, что начальник нашей группы, капитан, в минуты опасности, когда, казалось, что враг вот-вот захватит всех, торопливо отвинчивал знаки различия, прямоугольники, которые в военной среде просто называли шпалами. А выскочим из ловушки - капитан их снова прикручивает. - Э, так не годится, - заметили ему откровенно. - Прекрати! Иначе мы тебя, сукина сына, покончим. - Как смеете!.. - Пристрелим - и вся беседа. Чего тут шуметь долго? Нечто вроде собрания у нас получилось. И решение вынесли: не быть капитану командиром. А мне всей группой заявили: - Иван, ты же комсостав. Бери нас под свое начало. Раздумывать особо некогда было. Да и о чем, собственно, раздумывать? Я согласился. В дальнейшем капитан охотно мне подчинялся. В трусости более уличен не был. И о его поступке мы никому не сообщили.»

Дважды родителям Псыго посылали похоронку, и потом очень тяжело было ему убедить свою мать, что он жив, при помощи писем. На войне с похоронками дело обстояло очень просто. «- Каюсь, Иван, виноват... - Грешен - выкладывай! - Стыдно сказать. Собрал я твои пожитки, завернул в прорезиненный летний плащ, обшил полотном и отослал твоим родителям с запиской, мол, сын ваш не вернулся с боевого задания. Так я был впервые похоронен заживо. Но что я мог сказать нашему адъютанту? - Теперь многое прощается, Коля. А наперед, заказываю, воздержись до срока землей-то меня засыпать, - только и сказал.»

Летчикам было тяжело, но еще тяжелее приходилось техникам и мотористам. «Они ведь переезжали на машинах. Не было машин - пешком добирались. И это сутками, с аэродрома на аэродром... Бывало доберутся до места, а полка уже здесь нет. Снова переезды, переходы.»

Однажды Пстыго пришлось столкнуться в бою с самым скоростным немецким самолетом. Это был Хейнкель-113. Он не пошел в массовое производство, потому, что система охлаждения мотора была паровая. Паровые охладительные трубы и трубочки были смонтированы внутри по всему крылу, в связи с чем истребитель оказался очень уязвим и маложивуч. Попадание пули выводило из строя паровое охлаждение, а вслед за этим и мотор. Вскоре немцы перестали его изготовлять. Справка: Хейнкель-113 был построен на базе самолета Хейнкель-100. На несколько самолетов Не 100, обозначенных как Не 113, была нанесена стандартная камуфляжная окраска и обозначение вымышленных истребительных эскадр для того, чтобы у военных специалистов других стран создалось впечатление о наличии у Германии двух типов истребителей — Bf 109 и Не 113.

Летно-технические характеристики самого Не 100 расхваливались так успешно, что прибывшая в Германию в марте 1940 г. для изучения и закупки немецкой авиатехники советская комиссия, с участием заместителя наркома авиационной промышленности СССР по опытному самолетостроению и авиаконструктора А.С. Яковлева, первым делом закупила сразу шесть самолетов Не 100. Впрочем, летчики-испытатели НИИ ВВС РККА довольно быстро определили, что Не 100 — скорее гоночная машина, чем боевой истребитель.

Когда 211-й бомбардировочный полк, в котором служил Псыго, понес большие потери (от полка осталось лишь 16 самолетов), то ему сказали изучать новый самолет- штурмовик Ил-2. «Бронированный, он имел хорошую маневренность. Развиваемая им скорость у земли - более 400 километров в час - позволяла стремительно атаковать наземные цели., а надежная броня защищала летчика и машину от огня противника, повышала его живучесть. Две пушки калибром 23 миллиметра и два скорострельных пулемета делали Ил-2 боевым и грозным оружием на поле боя. Штурмовик имел солидную бомбовую нагрузку - до 400 килограммов и восемь направляющих балок для подвески эрэсов - реактивных снарядов.» Интересный факт: Конструкторы называли разработанный ими самолет «Летающим танком» (что было совсем недалеко от истины). Немецкие пилоты за живучесть и недостаток маневренности называли его «Бетонный самолет» (нем. Betonflugzeug). У войск вермахта самолет получил несколько почетных прозвищ, таких как «Мясорубка» (Fleischwolf) и, наверное, самое известное и заслуженное — «Черная смерть» (Schwarzer Tod). Самолет воевал на переднем крае битвы за Родину и уничтожил неимоверное количество противника. Он стал неотъемлемой частью нашей общей Победы, одним из ее символов. Про Ил пели песенку: Жил на свете грозный Ил, На заданья он ходил. Сзади, спереди броня, Остальное все х...! Пстыго про Ил-2: «Хорошим боевым самолетом оказался штурмовик Ил-2. Он прошел испытания. Но по недоразумению начал производиться одноместным, без воздушного стрелка, отчего мы несли неоправданно большие потери. Лишь в 1943 году начал поступать на фронт двухместный Ил-2.»

В книге очень много авторских отступлений, и не на избитую тему «марксизма-ленинизма», а вполне конкретные, подкрепленные фактами умозаключения, достойные интереса. О промышленности СССР накануне войны: «…известно, что несмотря на наши успехи, в первые пятилетки наша промышленность все же была слабее германской, на которую работала вся Европа. Германия и ее сателлиты в 1940 году выплавили 43,6 млн тонн стали. Мы ее выплавили 18,3 млн тонн, а во вторую половину 1941года только 6,5 млн тонн: сказалось перемещение металлургических заводов из западных районов на восток. Электроэнергии Германия выработала 110 млрд квт.ч, мы - 48,3 млрд квт.ч. Металлорежущих станков у нас было в три раза меньше. Уровень техники и технологии у нас был ниже, чем у Германии. Именно поэтому немецкие истребители Ме-109 были лучше наших И-16, И-153 и даже нового ЛаГГ-3. Немецкие бомбардировщики Ю-88 и Хе-111 превосходили наши ТБ-1, ТБ-3, СБ и Су-2. Танки противника уступали в бою нашим Т-34, но у нас их было до обидного мало. Германия производила в массовых масштабах автоматическое оружие. Мы же тешили себя надеждой, что одержим победу с винтовкой-трехлинейкой Мосина, образца 1891-1930 годов.»

О «хваленой» войне в Испании и других «рекламных» подвигах летчиков: «Что касается боевых действий авиации, теперь уже известно, как пагубно сказался неверно обобщенный опыт испанской войны. В Испании воевали наши отборные, опытные летчики, в полном смысле слова асы. Они даже на устаревших машинах могли драться и одерживать победы в воздушных боях. Конечно дальние перелеты экипажей Громова, Чкалова, Гризодубовой были большим достижением нашей страны. Однако разве они отражали фактическое состояние нашей боевой авиации? Они ведь строились специально для рекордных полетов. Такие машины не могли быть боевыми. Например, рекорд высоты летчик Коккинаки установил на самолете, с которого даже штатное сиденье летчика сняли и заменили полотняным - для облегчения машины. Тем не менее эти полеты нас успокаивали и откровенно убаюкивали.»

О самолетах вообще и об истребителях конкретно: «Из трех новых, довоенных истребителей МиГ-3, ЛаГГ-3 и Як-1 слабым считался последний - Як-1. А на деле получилось совсем не так. МиГ - 3 имел хорошие данные для воздушного боя на высоте 4000 метров и выше, но на эту высоту не шли самолеты противника. На малых же высотах, где в основном и происходили бои, МиГ был очень тяжелым. Тяжелым был и ЛаГГ. Словом, война внесла свои решительные поправки. Так, Як-1 позже неоднократно модернизировался. Появились Як-7, Як-9, Як-3. Эти истребители были самыми массовыми в производстве и бою, а хорошие истребители Ла-5 и Ла-7 на фронт попали лишь в 1943 году. Главные авиазаводы были в Москве, Воронеже, Запорожье, Рыбинске, Саратове. Все они в первый период войны были досягаемы для немецкой авиации, и мы их полностью или частично эвакуировали.»

О взятии наших летчиков в плен: «Нашим личным оружием был пистолет ТТ, который одной рукой не перезарядишь. "А вдруг руку в бою повредят - что тогда делать? Сдаваться в плен?" Возник вопрос, и беседа приняла иной поворот. Слово "плен" для нас тогда было, пожалуй, самым страшным и ненавистным. Мы летали и в комбинезонах, и в гимнастерках со знаками различия в петлицах, и с орденами, когда они у нас завелись. Для всех было ясно, что сделают немцы с летчиком, если вдруг им попадешься. Нет, такой вариант категорически исключался. А что же делать?.. И вот родилось деловое решение. Заряжать пистолет на один лишний патрон, который держать уже в патроннике. Тогда, в случае если одна рука будет отбита, остается взвести курок да нажать спусковой крючок другой рукой. На том и порешили . Может быть, не случайно за всю войну мы не знали ни одного случая пленения летчика нашей 1-й гвардейской Сталинградской штурмовой авиадивизии.»

Книга Ивана Ивановича, пожалуй, одна из немногих, если не единственная, в которой автор не побоялся сказать правду о псевдогероях ВОВ Тимошенко и Хрущеве. Быть может редактор проглядел. Да, были другие мемуаристы, которые намеками и приведением цифр показывали результат Харьковской операции, разработанной Тимошенко, но Пстыго прямо называет Тимошенко виновным: «Несколько дней наши войска на определенном участке фронта действительно теснили врага и продвигались вперед. Но тем самым они влезали в подготовленный противником мешок, который ему потом удалось «завязать». Теперь, много лет спустя, анализируя Харьковскую операцию 1942 года, наше поражение, не вижу для нее никаких оправданий! Это была переоценка своих возможностей и недооценка сил противника. Видимо, Хрущеву и Тимошенко удалось уговорить Ставку в том, что мы можем и должны наступать именно в этом районе. Это «наступление» могло иметь еще более тяжкие последствия, если бы не самоотверженность, мужество, стойкость наших воинов и ... немецкая педантичность. Ведь во время июньского и июльского отступления войск на большую глубину - до Волги! - и на территории по фронту в 300-350 километров сколь-либо серьезного прикрытия наших отходящих войск не было. Благо гитлеровские генералы в тактике придерживались шаблона: положено в сутки продвинуться на столько-то километров - продвинулись. И дальше - ни шагу, если даже такая возможность была. Эта педантичность немцев помогала нам подтягивать войска и оказывать противнику нарастающее сопротивление в последующие дни, значительно замедляя его продвижение.» Были у Пстыго и случаи, когда по ошибке его Ил-2 загружали бомбами не просто по максимуму, а значительно перегружали. В самолет Пстыго погрузили 740 кг бомб! Героизм Пстыго отчётливо проявляется в следующем диалоге, когда между слов, он говорит о своей готовности повторить подвиг Гастелло. И он не рисуется! « - Ты вообще-то, старший лейтенант, понимаешь значение возложенной на тебя задачи? - Понимаю. - Это же основная переправа на Сталинград! - И это понимаю. - Но переправы не должно быть! - Переправы не будет. Вижу на лице генерала смятение (мои ответы его, очевидно, не очень убеждали), и разговор заходит на второй круг: - Переправы, товарищ генерал, не будет. Он еще сильнее сжимает руку, а силищи наш командарм был необыкновенной, и спрашивает: - А если бомбами не попадешь? - Все равно - переправы не будет! Тогда командарм отпустил наконец мою руку и сказал убежденно: - Я тебя понял, старший лейтенант, Благославляю!»

О реалиях войны: «В азарте боя, особенно когда мы атаковали колонны или скопления войск противника, летчики снижались до таких высот, что нередко привозили в маслорадиаторах, расположенных снизу самолета, части обмундирования, пилотки, а то и расколотые черепа гитлеровцев. После таких атак техники самолетов с гадливостью очищали и отмывали радиаторы, потом свои руки, но в душе гордились нами.»

Пстыго пришлось писать инструкцию по боевому применению Ил-2. Что еще может лучше подтвердить его репутацию отличного боевого штурмовика? А потом для него даже новую должность придумали – «летчик- исследователь». Недаром, во время Сталинградской битвы он принимал участие в уличных боях и выковыривал из под развалин домов вражеские танки. Именно за этот подвиг, А.И. Еременко приказал наградить всех летчиков немедленно. «Так, в воздухе, без предварительного представления, хождения бумаг по инстанциям, как это обычно заведено, мне было присвоено воинское звание капитан.» О врачах и учителях: «Вероятно, немногие «земские врачи» имели высшее образование, однако по уровню того времени лечили добротно, обстоятельно и от всех болезней. Как говорили: «от кори, от хвори, от корчи и от порчи». Все в округе благоговели перед докторами. Что же случилось теперь? Почему уже в 60-70-е годы учителя и врачи принижены, почему ныне уже в обыденной жизни не называют «народным учителем» даже тех, кому такое звание присвоено официально? Скажу лишь о кинематографе. Мне кажется плохую услугу оказал в свое время, например, фильм «Учитель». В нем отец заявляет сыну- учителю: «Ну, конечно, если здоровьем не вышел... - И, покрутив пальцем у головы, продолжает: - И умишком того... тогда можно и в учителя». И хотя в фильме там поднимают любимых мной летчиков: «А Петька Худяков, комбриг, в воздухе парит» ... - лента та, думаю, нанесла вред. А сколько фильмов, где учителя, особенно сельские, мягко говоря, малость «пришибленные». Так вроде бы и началось все безобидно - с кинофильмов, книг, а закончилось принижением жизненно важных профессий, без которых немыслимо существование любого общества.»

О введении погонов: «Мы воспитывались на ненависти к золотопогонникам. По книгам, спектаклям, кинокартинам звание офицера как-то ассоциировалось с белогвардейцами, нашими врагами. Не случайно у многих были недоумения. Как же так - с кем боролись наши отцы и старшие братья - с офицерами золотопогонниками, - к тому сейчас вернулись сами, будем офицерами и будем носить золотые погоны!.. Сейчас звание «офицер» ношение погон кажется делом обычным, и ни у кого никаких сомнений и нареканий не вызывает. Более того, наши офицеры - это сыны нашего народа, офицерские звания и погоны носят с гордостью и ответственностью. А тогда... Тогда переход к офицерским званиям был не так-то прост. Мы начали вспоминать историю русской армии, ее традиции, понемногу привыкать к погонам. Я сначала получил погоны капитана, но вскоре мне присвоили звание майора, и пришлось долго носить на гимнастерке погоны, а на реглане - по-старому, две шпалы в петлицах.»

О маршале Новикове: «Это Новикову принадлежит идея массирования боевых действий авиации на главных направлениях - не распылять удары авиации по второстепенным целям, а сосредоточивать их на главном; создания для этих целей воздушных армий - оперативных объединений авиации всех родов и предназначений в масштабе фронта; массированного применения авиации в борьбе за господство в воздухе - удары по аэродромам, воздушные бои и сражения. Новиков ввел централизацию управления, много внимания уделял системе подготовки кадров авиации - летчиков, штурманов, технического состава. При нем была улучшена структура тыла: созданы батальоны аэродромного обслуживания БАО, районы авиационного базирования - РАБы.»

О Красовском: «..отличные отметки по всем предметам курса, согласно приказу Министра обороны, давали мне право выбирать после окончания курса место службы. В решение этого вопроса, однако, неожиданно вмешался генерал Красовский. Получив назначение на должность командующего ВВС Дальнего Востока, Степан Акимович подбирал себе кадры и поставил «галочку» против фамилий некоторых слушателей курсов, в том числе и моей. О «галочках» мы узнали уже в Управлении кадров ВВС, получая назначения. Так я оказался на Сахалине в должности заместителя командира штурмовой авиачасти.» Там Псыго летал уже на Ил-10. Сколько ему пришлось перетерпеть проверяющих и принять грозных телеграмм от руководства из Москвы… И все ни за что! Как говорится: «Кто-то из пилотов высказал мысль, что раньше за подобные посадки награждали. Я ответил: - А сейчас наказывают.» Так продолжалось, пока одна из очередных комиссий не убедилась лично, в каких условиях работают летчики. «Над аэродромом на высоте триста-четыреста метров висела сплошная облачность, самолетов даже не видно было. - Вы чего меня сюда привезли? Где летающие? - с явным раздражением спрашивает генерал. Тут руководитель полетов докладывает: - Авиачасть проводит очередные полеты. Две группы в воздухе, третья готовится к полету. Генерал ничего не сказал, а в назначенное время самолеты один за другим стали вываливаться из облаков и четко приземляться. Калинушкин был в недоумении, что-то долго уточнял, спрашивал, наконец говорит мне уже сдержанно и спокойно: - Иван Иванович, не будем мешать полетам, уедем отсюда...»

В конце концов, в Москве все поняли, и было принято решение «- В авиагруппу Пстыги никаких ревизоров больше не посылать! Там опытные командиры, дела у них идут хорошо, и не будем им мешать.» Заканчивает свои воспоминания Иван Иванович с грустью. Его удивляет громадная разница между его поколением и поколением современной молодежи. А ведь ему пришлось и пережить развал той страны, за которую он воевал… «Очень неприятно писать об этом, но кому-то, какому-то врагу России понадобилось и удалось так накрепко замолчать, так предать забвению эти подлинно героические страницы нашей нелегкой истории, что невольно чувствуешь себя Иваном, не помнящим родства. Молодежь уже ныне не поет о Ермаке. Кафешантанные на новый лад песенки Пугачевой, Леонтьева забили эстрадные подмостки. Да что подмостки - души молодых людей! И забывается русская история. Какой-то злой дух, злой рок поднимается на пути ее к своим сыновьям.» И ведь не поспоришь! Словно он пишет про сегодняшние дни… Аминь!