Однажды Катя с Манечкой

Детей, конечно, шлёпают и ставят в угол. И это естественно. Я бы, наверно, тоже так сделала. И любой бы на месте родителей Сковородкиных наказал бы детей за такой плохой, жестокий и ужасный поступок.

Но с другой стороны, дети-то уже раскаялись! Чего их особенно наказывать? Они поняли, что поступили весьма опрометчиво. Что так поступать не годится. Что так поступают только нелюбящие, плохие и жестокие дети. Или просто глупые. А Катя и Маня Сковородкины, да и Костя Палкин, ни плохими, ни жестокими детьми не были. Вот насчёт глупости, — право, не знаю. Но глупость — дело поправимое. Как говорится: вырастут — поумнеют.

Кате и Мане тот дядька не понравился, поэтому они про него так подумали. У него были маленькие глазки, большие резиновые сапоги, мятая фетровая шляпа на голове, и он грубо толкнул Валентина Борисовича рюкзаком, да ещё и обругал.

Катя с Манечкой очень рассердились на этого дядьку, и Катя сказала Мане, что, будь у них сейчас ручной питон, они бы показали этому дядьке, как ругать их папу. А Маня сказала:

— Хорошо бы злая собака его укусила!

— И на клочки бы разорвала! — сказала Катя.

Но папа сердито покачал головой и сказал:

— Это очень плохо! Нельзя так говорить о людях!

— Но ведь он тебя толкнул! — сказала Катя. — Тебе тоже надо было его толкнуть!

— И обругать, — сказала Манечка.

— И что хорошего было бы? — сказал папа. — Что было бы хорошего, если бы все друг друга толкали и ругали?

— Всё равно он злой, — сказала Маня. — Он тебе на ногу наступил и не извинился.

— Ладно, дети, пускай! — сказал папа. — Если он злой, ему же хуже! Злому человеку плохо на свете живётся. Вечно он на всех злится, всегда у него настроение плохое! По-моему, его за это только пожалеть можно.

— Значит, он всех обижать будет, а его за это все будут жалеть? — спросила Катя, но на этот вопрос папа не успел дать ответа. Трамвай подошёл к нужной остановке, и все стали выходить. А тот дядька, растолкав всех, — самый первый.

Она возвращалась домой с художественного совета и была в весьма приподнятом настроении. Сегодня у Вероники Владимировны взяли на выставку целых три натюрморта: летний, с золотыми шарами на ярко-голубом фоне и два осенних — маленькие жёлтые астры в длинном хрустальном стакане, и кактус на окне, за которым идёт дождь.

Вероника Владимировна шла, размахивая сумкой, и представляла, как её натюрморты будут висеть в ярко освещённом выставочном зале на Кузнецком мосту, рядом будет толпиться публика, и все станут её работы хвалить и говорить:

«Ах, какой талант! Какая прелесть! Какой вкус! Сколько художественного совершенства! Сколько такта! И ведь это ещё совсем не старая художница, а довольно-таки молодая! И обратите внимание: у неё целых двое детей! Да ещё каких! Это не дети, а разбойники! И как она со всем этим справляется?! Как она успевает ещё заниматься искусством! Да, жизнь женщины — это тернистый путь. Это героизм! Настоящий героизм!»

Вероника Владимировна на секунду расстроилась, вспомнив свою трудную жизнь, но быстро пришла в себя. Она увидела торчащие из земли у края тротуара тёмно-коричневые, шершавые, слегка припорошённые первым снегом травы неизвестного названия, со стеблями, причудливо изогнутыми сухими узорчатыми листьями.

«Какая прелесть!» — подумала Вероника Владимировна и, положив сумку на землю, быстро сорвала несколько стеблей. Потом откинула голову, поглядела на сухой букет прищуренными глазами, как глядят одни только художники, подняла с земли желтовато-серую ветку, оторвавшуюся от дерева, и приложила её к травам.

«Отлично! — подумала она. — Охра, тёмно-коричневый, умбра... С ума можно сойти! Хорошо бы поместить всё это на сером... Нет, на светло-золотистом... Нет-нет, надо прибавить сиены жжёной, травянисто-зелёной и чуть-чуть берлинской лазури!.. Гениально! Будет шедевр! Так и сделаю!»

Вероника Владимировна подхватила сумку, пошла по улице, прикрыв глаза и мысленно представляя себе свой новый натюрморт: длинный светло-коричневый кувшин, торчащие из него тёмные, сухие травы с корявой ясеневой веткой, и всё это на фоне окна с розоватыми вечереющими облаками...

Они вбежали в комнату в пижамах и босиком. А там за столом гости разговаривают и смеются, а по телевизору музыка гремит и кто-то весело и громко кричит: «С Новым годом, товарищи! С новым счастьем!» И мама с папой, очень нарядные и весёлые, смеются и всех поздравляют.

И вдруг они увидали Катю с Манечкой! И бросились к ним! И схватили их на руки!

— Ежики! — закричал папа, — Проснулись! Мы, наверно, вас разбудили! Ну ничего, зато мы вместе Новый год встретим! Вот он, Новый год! Пришёл!

— С Новым годом! — закричали гости. — Дети, с Новым годом! Будьте счастливы, милые дети!

Катя с Манечкой сразу развеселились и забыли про все свои неприятные сны.

Они во все глаза смотрели, где же среди гостей Новый год, но так его и не увидели. Маня даже под стол заглянула, но там Нового года тоже не было.

— Ушёл, — сказала Катя. — Торопится он. У него времени мало. Сколько людей его ждут, представляешь?

— Ага, — сказала Маня. — Но ничего, на следующий год мы его обязательно увидим!

КАК ВСЕ СОЧИНЯЛИ СТИХИ И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО

Однажды Катя, Маня и соседский Серёжа сидели на даче на крылечке и смотрели, как за изгородью, за деревьями черёмухи, за частыми кустами таволги, поблёскивало, играло на солнце яркой серебряной рябью озеро.

— Как красиво! — сказала Катя и почему-то грустно вздохнула. — Прямо так красиво... что прямо... ну, прямо смеяться хочется... Правда, Мань?

— Ага, — сказала Манечка.

Она подпирала кулаком круглую щёку, голову склонила набок, глядела на озеро, и глаза у неё были круглые и тоже грустные, а нос — обгоревший, в маленьких белых лохмотьях поверх кусочков розовой кожи.

— Ага, смеяться хочется... Ну, прямо так весело!.. Но вообще-то почему-то больше хочется плакать. Сама не пойму почему?.. — И Манечка, как и Катя, длинно и прерывисто вздохнула.

— И мне почему-то тоже, — созналась Катя, — непонятно, так красиво, а хочется плакать...

— И мине хотица, — сказал соседский Серёжа, поднял толстую ногу в красном резиновом сапоге и стукнул по крыльцу пяткой, убил комара.

— А ещё мне знаешь чего хочется, Мань? Сочинить стихи, чтобы так же красиво было, — сказала Катя.

— А давай вместе сочиним? — оживилась Манечка. Соседский Серёжа в белой панаме и в синих трусах в белый горошек важно сказал:

— Я тозэ ситиню стихи. Мне тозэ класиво.

— Ты, Кать, начни, а я дальше буду, — сказала Манечка и поправила на шее косынку.

Очень всё красиво! —
мечтательно продекламировала Катя.

Очень замечательно!
Там озеро всё красное,
Как будто оно горит.
Как будто дрова положили
В это красное-красное озеро
И как будто бы чиркнули спичкой,
И оно за кустами горит...
— А теперь я, — сказала Манечка. Она выпрямилась, и глаза у неё стали вдруг блестящие и розовые, как будто закат заглянул и в них.

...Такое замечательное озеро.
Оно всё состоит из воды,
И всякие рыбы в нём плавают,
Как будто они из слюды.
Эти рыбы сверкают, как свечки, —
продолжала Катя.

В этот вечерний час,
А в небе гуляют розовые овечки,
И очень они радуют нас.
И нам всем от этого хочется плакать, —
сказала Манечка.

Потому что красиво так.
Но мы ни за что не заплачем...
Тут Манечка запнулась, с трудом подыскивая строчку...

Потому что нас укусит рак, —
подсказала Катя.

— Да, — сказала Манечка. — Нас укусит рак. Не будем мы плакать. Правда, Серёж?

— Ни будим, — важно сказал Серёжа и снова топнул ногой. — Я тозэ стихи ситиню. Вот.

Серёжа встал, вытянул руку по направлению к озеру, топнул правой ногой и энергично произнёс, отчеканивая каждое слово:

— Ёдька... Ека... Вадя!.. Пивёть... Иба... Акуя...

— Чего? — удивились Катя и Манечка. — Чего-чего ты сказал?

— Ёдька... Ека... Вадя!.. Пивёть... Иба... Акуя... — снова сказал Серёжа.

— Мань, это он такие стихи сочинил! — догадалась Катя. — Лодка... Река... Вода!.. Плывёт... Рыба... Акула... Правильно, Серёж?

— Да, — Серёжа гордо мотнул головой. — Стихи. Я тозэ ситинил.

— А здорово! — удивилась Катя. — Такой маленький, а уже стихи сочиняет! А ну, Серёж, сочини чего-нибудь ещё. Дальше как будет, а? После акулы?..

Серёжа снова поднялся.

— Ёдька! Ека! Вадя!.. Пивёть! Иба! Акуя! — ещё громче продекламировал он, вытянув руку и топнув ногой.

— Во даёт! — сказали Катя с Манечкой. — Ну а дальше-то, дальше-то как? Другие теперь стихи сочини, понял?

Тут Серёжа опять как топнет ногой да как закричит на весь сад:

— Ёдька!!! Ека!!! Вадя!!! Пивёть!!! Иба!!! Акуя!!!

— Эй, Серёнька, ужинать пора, — заглянула в калитку тётя Валя, Серёжина мама. — А я-то думаю, куда мой малый запропастился? А он тут с барышнями сидит...

...Когда после ужина Серёжа вернулся и постучал в дверь террасы, там уже пили чай Катя, Маня и Валентин Борисович с Вероникой Владимировной.

— А, Сергей Сергеич пришёл! — обрадовался Валентин Борисович. — Проходите, Сергей Сергеич, гостем будете! Ну, что новенького? Как жизнь?..

Серёжа ничего не ответил.

Он подошёл к столу, взял из вазочки продолговатую ванильную баранку, вытянул руку с баранкой по направлению к озеру, топнул правой ногой и громко, выразительно прочёл свои стихи:

— Ёдька... Ека... Вадя... Пивёть... Иба... Акуя...

Катя с Манечкой часто болели. Но не потому вовсе, что они были чахлые и слабые дети. Наоборот, они были дети совершенно здоровые. Просто Катя с Манечкой во всём друг другу подражали...

Сейчас объясню. Стоило, например, Кате слегка простудиться, как Манечка тут же выскакивала раздетая на балкон (конечно, чтобы мама с папой не видели!) и после этого тоже начинала сморкаться. А кроме того, заявляла, что у неё заболело горло.

Тогда Катя высовывала голову в форточку (тоже, разумеется, чтобы родители не заметили!), и у неё, конечно, тут же заболевало горло.

Она с удовольствием полоскала горло кошмарной жидкостью (мама разводила в воде соду и йод), от которой у нормальных людей глаза на лоб лезут, а потом торжественно объявляла всем, что у неё стреляет в левом ухе, да к тому же колет в правом.

Тогда у Манечки тут же начинал болеть живот. Манечка просто места себе не находит, ложится на тахту и требует пирожок с повидлом.

Пирожок Мане не дают, а заставляют выпить горькой соли. Маня морщится и пьёт. Она чувствует себя героем. Ведь пить горькую соль могут только самые храбрые люди. Она с победой смотрит на Катю: «А ты бы, Катька, ни за что не выпила!»

Катя требует горькой соли, но ей не дают. Тогда она заявляет, что у неё тоже болит живот, пытается отнять силой у Мани чашку с разведённым лекарством, чашка падает на пол и разбивается.

Выведенная из терпения мама начинает подозревать неладное. Она собирает в ванной осколки чашки и говорит, что если у её дочерей болит живот, то она сейчас вызовет «скорую помощь» и увезёт их в больницу, где дети будут целый день лежать в постелях и их станут колоть лекарствами.

— Меня, меня пусть везут! — кричит Катя, — Манища притворяется!

— Меня, меня пусть везут! — -кричит Манечка, — Это Катища притворяется!

Нет, вы видали таких странных детей?! Я лично таких больше не встречала.

ЛЕЖЕБОКИ И СПЛЮШКИ

Однажды, когда Катя и Манечка легли спать, Маня долго ворочалась в постели, а потом спросила:

— Кать, а Кать, вот скажи: кто на боку спит, те называются ЛЕЖЕБОКИ. А кто спит на спине, как называются?

— СПИШКИ, — сказала Катя, долго не раздумывая. Нет, впрочем, они называются СПЯШКИ... Нет-нет, не СПЯШКИ, а СПЛЮШКИ. Точно. СПЛЮШКИ! Те, кто спят на спине, называются СПЛЮШКИ, поняла?

— Поняла! — обрадовалась Манечка. — А помнишь, Кать, мы по телевизору такого дедушку видели Сплюшкина? (Это Манечка ошиблась немножко. По телевизору Катя с Манечкой видели спектакль по повести Гоголя «Мёртвые души», и один из героев его был старик Плюшкин.)

— Какого ещё дедушку Сплюшкина? — не сразу поняла Катя.

— Ну дедушка такой. Грязный весь. Сплюшкин фамилия. Он, наверно, тоже на спине спал, да, Кать?

— Конечно! — сказала Катя. — Помнишь, какой этот Сплюшкин жадный был? А все, кто жадные, спят на спине.

— А я не жадная! Я не жадная! — сразу закричала Манечка. — Я не на спине сплю!

— На спине! Всегда на спине!

— Нет, на боку!

— На спине!

— Я не сплю на спине-е-е! — заревела Маня. — Я не жадная-а-а!

— А вот мы сегодня заснём и проверим!

— Как же мы проверим, если заснём?

— Ты заснёшь, а я проснусь и проверю.

— А я возьму и не засну! Хитренькая какая!

Манечка немного похлюпала носом, помолчала, а потом снова спросила:

— Кать, а Кать, а почему таких жадных СПЛЮШКАМИ зовут?

— А потому, что они от жадности сплющиваются! — страшным голосом сказала Катя.

— Чего?!! — задрожала Манечка. — А почему они сплющиваются?

— Потому что им сны тяжёлые снятся... Как приснятся! Как навалятся!.. Вот они и сплющиваются.

Тут Манечка не выдержала и заревела от страха в полный голос.

— А-а-а... Ты всё врё-ё-ёшь! Нету никаких СПЛЮШКИНЫ-Ы-ЫХ!

— Как это нет? А ты разве не помнишь, как по телевизору у жадного дедушки СПЛЮШКИНА муха в рюмке сидела, а он этой мухой хотел вместо варенья гостей угостить. Вот до чего жадный был! Как ты!

— А-а-а... У-у-у... Я не угощаю гостей му-у-ухами!

— Потому, что к тебе гости не ходят. А ходили бы, ты их и тараканами бы угостила! Я тебя знаю! Я вот у тебя сколько цветные карандаши просила, ты мне дала?.. А ластик?.. Да ты своим ластиком скорей подавишься! Настоящий ты Сплюшкин, вот ты кто!

— А-а-а! — ещё громче заревела Манечка. — Ма-а-ма! А Катька дра-а-знится!

В комнату вбежала испуганная Вероника Владимировна:

— Что такое? Что здесь происходит? Вы почему не спите? Весь дом перебудили, глупые дети!

— А Катища дразнится, что я Сплюшкин! Сама она Сплюшкин.

— Катя, ты опять за своё?!!

— Да-а-а, а почему Манька мне цветные карандаши не даёт? Ей подарили, значит, она их прятать должна?

— Немедленно спать! Завтра про карандаши поговорите! Устроили шум на весь дом из-за пустяка! Что за дети ненормальные!

Мама ушла, а Манечка лежала и хлюпала в темноте носом.

Катя заснула, а Маня заснуть боялась. Когда она закрывала глаза, ей виделись какие-то огромные сплющенные катушки и карандаши. Они катились, катились... И Мане казалось, что они сейчас навалятся на неё и сплющат.

Тогда она тихонько встала, вынула из своего ящика коробку цветных карандашей, погладила в темноте по гладкой голубой крышечке, тяжело вздохнула, подошла к сестре и положила карандаши перед Катей, на стул, где висела Катина одежда.

После этого Маня снова легла в кровать и на этот раз спокойно заснула. Ей приснилось, как из-под кровати вылез маленький сморщенный старичок СПЛЮШКИН и стал рисовать на стуле цветными карандашами.

«Отдай! — захотела крикнуть ему Маня. — Не твои, и не бери!»

Но прикусила язык и ничего не сказала.