Диван для Антона Владимировича Домова

Тяжелые крупные капли плюхались своими округлыми телами о перила и пол балкона, растекаясь на нем, сливаясь с остатками своих братьев, вбирая в себя их сущность и становясь с ними единым. Они не могли противиться этой силе, сковавшей их вместе, не умели и не желали противиться. Как и люди. Как и люди, что так наивно полагали, что они отдельны от других. Как и люди, что были слепы, что не видели путы, которые оплели их так надежно. Что вели их, управляли ими, подчиняли и топили… Топили в бытие. Все ниже и ниже, туда, где не выбраться, где нет просвета, где давление превышает возможность сделать лишний шаг. Где никогда и не придет мысль совершить его.

И снова они рвали его обессиленное тело, и снова светлый лик, являвшийся ему издавна, смотрел укоризненно и печально. И опять он стремился к нему, пробираясь сквозь темноту, и вновь не достигал, оставаясь в пустом космосе своего разума, что был страшнее, чем любая пытка. Одинокий и истощенный, он раз за разом познавал все оттенки боли, все краски безумия. Вновь просыпаясь, оживал лишь затем, чтобы опять впасть в дрему для того, чтобы погибнуть. И все же в его разрушающей пустоте было что-то спасительное…

- Болезнь просочилась в меня, мои вены несут зараженную кровь. Я неизлечим. Паразит внутри меня. И он гложет мое тело и воспаляет разум. Я сумасшедший, кто осмелится быть рядом? - Возможно, - девушка взглянула на него испуганно, но твердо. – Кто-то и есть… Но вы отвергаете его, не желая открыть свою душу. - Мою душу?! – Антон усмехнулся, это было даже весьма устрашающе, и все же печально. – О чем ты говоришь? Погляди в мои глаза, - приказал он. – Погляди! Таня повиновалась. - Что ты видишь? – голос Тоши звучал по-иному, прежняя мягкость испарилась без следа, и стальная непреклонность слышалась в каждом слове. – Ты видишь мою душу в них? Видишь ее? Судя по Таниному лицу, она вновь была готова разрыдаться, то ли от страха, то ли от обиды. Ее губы сжимались, становясь столь же белыми, как и бледная кожа. - Ты видишь мрак, а во мраке – зло, – Антон продолжал: – И это зло не что-то эфемерное, это зло – я сам!