Призрак Александра Вольфа

Однажды ко мандир площадки сказал мне, чтобы я пошел в деревню
и купил свинью. - Должен вас предупредить, - сказал я, - что я свиней
никогда не покупал, такого случая в моей жизни еще не было; и если моя
покупка окажется не очень удачной, вы уж не будьте в претензии. - Что ж, -
ответил он, - ведь свинью покупать - это вам не бином Ньютона какой-нибудь.
Мудрость тут невелика. - И я отправился в деревню. Во всех избах, куда я
заходил, на меня смотрели с недоверием и усмешкой. - Нет ли у вас свиньи
продажной? - спрашивал я. - Кого? - Свиньи. - Ни, свиньи нема. - Я обошел
сорок дворов и вернулся на площадку ни с чем. - У меня создалось
впечатление, - сказал я офицеру, - что эта разновидность млекопитающих здесь
неизвестна. - А у меня создалось впечатление, что вы просто не умеете
покупать свиней, - ответил он. Я не стал спорить; и тогда Иван,
присутствовавший при этом разговоре, предложил свои услуги. - Идемте со
мной, - сказал он мне, - и зараз свинью купим. - Я пожал плечами и опять
пошел в деревню. В первой же избе - той самой, где мне сказали, что свиньи
нет, - Иван купил за гроши громадного борова. Перед этим он поговорил с
хозяевами об урожае, выяснил, что его дядька, живущий в Полтавской губернии,
ближайший друг и земляк зятя хозяина, похвалил чистоту избы - хотя изба была
довольно грязная, сказал, что в таком хозяйстве не может не быть свиньи,
попросил напиться, - и кончилось это тем, что нас накормили до отвала,
продали свинью и проводили за ворота.

<...> в условиях современной цивилизации неизбежно вырабатывается средний тип людей, у которых нет резко выраженной индивидуальности, которым поэтому закрыт путь к известности и которые всегда остаются на своих скромных местах - рабочие, служащие, мелкие коммерсанты. Разница в их происхождении, наследственности, их личных особенностях мало-помалу стирается жизнью, которую они ведут и в которой фактически нет возможности выделиться. Сам по себе этот стимул выдвижения в их существовании постоянно отмирает, и в результате в современном обществе формируется именно тот тип среднего человека, на который так часто ссылаются и которому одинаково чужды и непонятны и подвиг, и преступление, и душевное благородство, и крайняя душевная низость. Современный мир <...> характеризуется все возрастающим числом именно таких людей, общественных животных, если пользоваться терминологией Аристотеля. И если это будет продолжаться, то культуре, и в частности искусству, грозит опасность иссякнуть. Уже в наши дни трудно представить себе появление Софокла, Леонардо да Винчи, Шекспира, - не потому, что больше не может быть таких гениев, а оттого, что для современной цивилизации характерна тенденция нивелирования человека. История человечества - это история преступлений и подвигов, это Библия, это Аттила, это Иоанн Грозный, Наполеон, зловещие призраки, время которых кончилось... Мы вступаем в эпоху торжества среднего человека, когда десятки миллионов людей будут жить совершенно одинаковой жизнью, в одних и тех же условиях и даже внешне станут похожи друг на друга, как это наблюдается уже теперь в некоторых промышленных центрах земного шара. Посмотрите на этого среднего человека, и вы убедитесь, что в его жизни не будет ничего неожиданного, ничего чрезвычайного, ничего выдающегося - он не способен ни на преступление, ни на героизм, ни на крайнюю подлость, которая могла бы его отличать от других, ни на великодушие, которое могло бы сделать его не похожим на современников.

***

• Пьер, вы никогда не думали о том, что бы вы сделали, если бы были богаты?
• Нет, - сказал он улыбаясь. - У меня очень убогое воображение, и я об этом никогда не думал. Но, вы знаете, так как нет решительно никаких оснований полагать, что я когда-нибудь разбогатею, то в конце концов не так важно, что я не буду знать, как я использую то богатство, которого у меня не будет.

Я знал на этой улице всех, как я знал ее запахи, вид каждого дома, стекла каждого окна и то убогое подобие существования, характерное для каждого из ее обитателей, в котором я никак не мог понять главного: что, собственно, вдохновляло этих людей в жизни, которую они вели? Каковы могли быть их желания, надежды, стремления и во имя какой, собственно, цели каждый из них послушно и терпеливо делал все одно и то же каждый день? Что могло в этом быть - кроме темного биологического закона, которому они все повиновались, не зная его и никогда о нем не думая? Что вызвало их к жизни из апокалиптического небытия? Случайное и, может быть, минутное соединение двух человеческих тел однажды вечером или однажды ночью, несколько десятков лет тому назад?

Потом он поинтересовался тем, что я вообще делаю. Когда я ему сказал, что я журналист, он необыкновенно воодушевился.

• Вот вам счастье, - сказал он, - а мне Бог не дал.
• В чем же счастье?
• Помилуйте, да будь я журналистом, я бы такое написал, что все только удивлялись бы.
• Я думаю, что для этого не нужно быть журналистом. Вы бы попробовали.
• Пробовал, - ответил он, - ничего не выходит.

• Так, знаете, умно, такие прекрасные сравнения, такое богатство слога, просто поразительно.
• Очень хорошо, - сказал я, - почему же вы не продолжали?
• Я лег спать, - сказал он, - уже под утро. Был я сам совершенно ослеплен своим собственным даром, который так внезапно открылся.

• Но когда я проснулся и все это опять прочел, мне, знаете, даже просто неприятно стало. Такие оказались глупости, так по-идиотски все было написано, что я только рукой махнул. Больше я никогда не буду писать.