Цитаты из книги Манюня

– Клянусь всем, что у меня есть, – я не знала в годы моей глубокой молодости клятвы страшнее! – Да? – засомневалась Маня. – А что с тобой будет, если ты не сдержишь своего слова? Тебя за это посадят в тюрьму и отберут все, что у тебя есть? Я растерялась. Интересно, какая участь ожидает людей, нарушивших клятву? Воображение рисовало усеянные червями склизкие стены тюрьмы и мучительную, но заслуженную смерть в пытках. Мы какое то время озадаченно помолчали. Манька убрала шашки обратно на полку. – Не будем клясться, – решительно сказала она, – давай так: кто проболтается бабушке, тот говнюк! – Давай, – с облегчением согласилась я. Перспектива быть говнюком пугала куда меньше, чем мучительная смерть в тюрьме.

<...>

– Ба, – Маня намотала на палец прядь своих каштановых волос и подняла глаза к потолку, – а если бы мы поклялись, а потом не сдержали своего слова, что бы тогда с нами случилось? – У вас бы вытекли кишки, – в сердцах бросила через плечо баба Роза. Она стояла к нам спиной и месила тесто, лопатки яростно ходили под ее цветастым платьем, – у вас бы вытекли кишки и всю жизнь мотались между ногами! Мы притихли. – Хорошо, что мы просто говнюки, – шепнула я Мане с облегчением. – Ага, – выдохнула она, – если бы у нас между ногами всю жизнь мотались кишки, было бы хуже!

В принципе, по одному только запаху, витающему над Бердом, можно было легко определить сезон года. Весна пахла пасхальным столом — молодой зеленью, отварной рыбой и крашеными яйцами, лето — клубничным, абрикосовым и ореховым вареньем, а осень… ммм… осень пахла счастливым сном Гаргантюа. Потому что после ветчинного аромата наступал корично-ванильный — хозяйки фаршировали сухофрукты смесью из разных сортов жареных орехов, посыпали корицей и ванилью и убирали куда-нибудь подальше от детских глаз. Иначе такие сладости грозились не дожить до новогодних праздничных столов. На больших подносах исходили умопомрачительным ароматом карамелизированные в сахарном сиропе груши и персики. В прохладных, хорошо проветриваемых помещениях «доходили до кондиции» длинные сосульки чурчхелы.

Вот и сейчас, когда мсье Карапет сказал нам, что вчера имел разговор с моим дедом, мы сильно напряглись. — Снова поссорились, — шепнула мне Манька. — Ага, — пригорюнилась я. — Мы поговорили о Стендале, — продолжал мсье Карапет. «Красное и черное», — мелькнуло в наших головах. — О Гюго. — Поругались, великий он писатель или шарлатан. — О Бунине. — Восторгались. — О Маяковском. Маня вцепилась мне в руку. — Сейчас скажет про Маркса, — шепнула она одними губами. — «Капитал» обсудили. Все! Можно было собирать свои манатки и уходить.

— Зачем курага? — Мамед обиженно поджал губы. — Посмотри, какой отборный продукт! — Ты мне зубы своим замшелым продуктом не заговаривай, — встопорщилась Ба, — я у тебя цену спросила! — Тебе, Роза, за рубль восемьдесят отдам! — Рубль, или мы с тобой расходимся как в море корабли, — Ба достала из сумки кошелек и потрясла им перед носом Мамеда. — Роза, — заплакал мужичок, — какой рубль, о чем ты говоришь, все по два продают! Рубль семьдесят, и считай, что я тебе сделал царский подарок! Ба убрала кошелек в сумку. — Рубль пятьдесят, — забеспокоился Мамед. — Роза, ты меня режешь без ножа! — Пошли, девочки, — сказала Ба и величественно поплыла к выходу. — Рубль сорок! — Мамед побежал за нами, крикнул кому-то на ходу: — Присмотри за прилавком. Ба плыла сквозь толпу, как атомный ледокол «Ленин». Мы семенили за ней, боясь отстать и потеряться. Манька вцепилась в подол платья Ба, а другой рукой пошарила за спиной и поймала меня за локоть. — Рубль двадцать, и это только потому, что я тебя сильно уважаю, — голос Мамеда потонул в гаме толпы. Ба неожиданно резко остановилась, мы врезались ей в спину. Но она этого даже не заметила. Она обернулась, на лице ее сияла победная улыбка. — Рубль десять, и я, так и быть, возьму у тебя семь килограммов твоей алычи!

Вы знаете, какое восхитительное печенье пекла Ба? Я больше никогда и нигде в жизни не ела такого печенья. Оно было хрупкое и тоненькое, почти прозрачное. Берёшь аккуратно двумя пальцами невесомый песочный лепесток и испуганно задерживаешь дыхание - иначе ненароком выдохнешь, и он разлетится в пыль. Нужно было отломить кусочек и подержать его во рту - печенье моментально таяло, и язык обволакивало щекочущее тепло. И только потом, по маленькому осторожному глоточку, можно было это сладкое счастье отправлять себе прямиком в душу.