She doesn’t want any books about English officers looking for salmon or books about people shooting each other. There’s enough trouble in the world without reading about people bothering fish and each other.

There are bars of Pear’s soap and a thick book called Pear’s Encyclopedia, which keeps me up day and night because it tells you everything about everything and that’s all I want to know.

It’s getting dark. This is not the ship. Mam snores hink, Dad snores honk.

Dad says I’ll understand when I grow up. He tells me that all the time now and I want to be big like him so that I can understand everything. It must be lovely to wake up in the morning and understand everything. I wish I could be like all the big people in the church, standing and kneeling and praying and understanding everything.

The master says it’s a glorious thing to die for the Faith and Dad says it’s a glorious thing to die for Ireland and I wonder if there’s anyone in the world who would like us to live. My brothers are dead and my sister is dead and I wonder if they died for Ireland or the Faith.

I’m wondering why anyone should be hungry in a world full of milk and apples.

I say, Billy, what’s the use of playing croquet when you’re doomed?
He says, Frankie, what’s the use of not playing croquet when you’re doomed?

Хуже просто несчастного детства - ирландское несчастное детство, но куда хуже  - несчастное детство ирландца-католика.

Шекспир как картофельное пюре – его мало не бывает.

Здорово знать, что никто на свете ничего поделаеть не может с тем, что у тебя в голове.

... И я думаю: откуда на свете столько голодных, когда кругом полно молока и яблок.

Преподаватель говорит, что умереть за веру – великая честь, папа говорит, что умереть за Ирландию – великая честь, и я думаю, а надо ли хоть кому-нибудь, чтобы мы жили?

Возле дома стоит мистер Макэдори, друг нашего отца. Они с Минни, его женой, стоят на краю тротуара и смотрят на собаку, которая лежит в сточной канаве. Голова у нее вся в крови. Такого же цвета кровь шла изо рта у Мэлаки.

Я тяну мистера Макэдори за руку. Говорю: у Мэлаки кровь как у собаки.

Верно, Фрэнсис, так и есть. У кошек такая же кровь. И у чукчей. Все мы одной крови.

Плохие его поступки меня расстраивают, но я не могу отрекаться от него, потому что тот папа который утром -он мой, настоящий, и если бы мы жили в Америке, я бы сказал ему как в голливудских фильмах:
-Я люблю тебя, папа.

Говорят, что тетя Эгги всегда злая, потому что у неё рыжие волосы, а может, они рыжие от того, что она всегда злая.

С одной стороны больно, а с другой - сладко. У моего дяди Па Китинга на такой случай есть поговорка: "То ли радоваться, что просрался, то ль горевать - что в штаны".

"...он запевает "Дорогою в Рашин", но получается какой-то жалобный вой. Слова - очередная бессмыслица, но почему тогда у него из-под закрытых век катятся слезы?"

Таких конченых тупиц мне еще не доводилось готовить к первому причастию. Но ничего, ничего, я из вас католиков сделаю, уж будьте покойны - дурь повыбью, а Освящающую Благодать вколочу.

Папа сказал, что нельзя в галку камнем - вдруг это чья-то душа? Я не знал, что такое душа, но спрашивать не стал, потому что, какая разница. Оливер умер, и я ненавижу галок. Когда вырасту, то приду сюда с мешком камней и всё кладбище усею галочьими трупами.