Цитаты из книги Черный лебедь

Мы, приматы вида Homo sapiens, алчны до правил, так как нам необходимо свести к минимуму многомерность фактов, иначе они не лезут нам в голову. Я бы даже сказал — не упихиваются. Чем более случайна информация, тем больше ее многомерность и тем сложнее ее обобщать. Чем больше вы обобщаете, тем больше вы привносите порядка, тем меньше хаотичность. Таким образом, то же самое обстоятельство, которое понуждает нас к упрощению, заставляет нас думать, что мир менее хаотичен, чем он есть на самом деле.

А Черного лебедя мы из этого упрощения исключаем.

Часом я абсолютно не розумію, як несмачна їжа, холодна кава, неприязне товариство чи неввічлива реакція можуть обманути сподівання й зіпсувати людям настрій на весь день. Згадайте розділ восьмий — як важко усвідомити, наскільки складні імовірності керують нашим життям. Ми легко забуваємо, що саме наше життя — уже дивовижна удача, рідкісна подія, подія крихітної ймовірності. Уявіть собі піщинку поруч із планетою, у мільярд разів більшою за Землю. Ця піщинка — ваш шанс народитися, планета — шанси не з’явитися на світ. Тож не беріть у голову дріб’язку. Не будьте, як той бурмило, який, отримавши в дарунок палаццо, скаржиться на плісняву у ванній. Даровому коневі в зуби не дивляться; пам’ятайте, що ви — Чорний лебідь.

Багато людей працюють з вірою в результат, хоч дорога до нього буває дуже довга. Щоб вижити в байдужому і жорстокому оточенні й не здаватися, якщо перемога ніяк не дається, треба вірити в себе. Потрібна неабияка сила духу, щоб іти далі, коли родичі й друзі вважають тебе ідіотом. І нема ні підтримки, ні схвалення, ні поваги учнів, ні Нобелівської премії, ні Шнобелівської. Хтось спитає: «Вдалий був рік?», — а ти відчуваєш укол —адже зовні здається, що рік за роком минають марно. Аж раптом — бац! Стається несподіванка, яка все розставляє по місцях. Або не стається. Повірте, дуже важко вистояти під натиском соціуму, коли здається, що все життя — це низка невдач.

И творческие и научные усилия — это результат нашей потребности истребить многомерность и навязать Вселенной порядок. Подумайте об окружающем нас мире, подумайте о триллионе мелочей, из которых он состоит. Попытайтесь описать их, и вы почувствуете искушение вплести в свое повествование какую-нибудь нить. У романа, рассказа, мифа, сказки — одна функция: они избавляют нас от сложностей мира и защищают от его хаотичности. Мифы приводят в порядок беспорядочное человеческое восприятие и «сумбур человеческого опыта» .

Действительно, многие серьезные психические расстройства сопровождаются чувством неспособности контролировать — «осмыслять» — окружающее.

Платонизм и тут нас достает. Интересно, что та же страсть к порядку мотивирует и научную деятельность — просто в отличие от искусства наука призвана (по общепринятому мнению) искать истину, а не давать вам ощущение организованности и не успокаивать. Мы ведь часто используем знания в терапевтических целях.

По всей видимости, мы оснащены специфическими и сложными индуктивными инстинктами, которые ведут нас за собой. Исследования в области детской психологии опровергли мнение великого Дэвида Юма и всей британской эмпирической школы, что мы учимся обобщениям только на основании опыта и эмпирических наблюдений и что, следовательно, вера — дитя привычки. Мы рождаемся, как оказалось, с умственными механизмами, заставляющими нас выборочно обобщать опыт, то есть полагаться на индуктивное знание в одних областях, но оставаться скептиками в других. Делая так, мы опираемся не на опыт какой-нибудь тысячи дней, а на познания, накопленные нашими предками в процессе эволюции и внедрившиеся в нашу биологию.

Еж и лисица. Пользуясь типизацией, предложенной Исайей Берлином, Тетлок делит всех предсказателей на ежей и лисиц. Как в басне Эзопа, еж знает одну вещь, лиса много чего знает, – лучшего олицетворения человеческих типов не придумаешь. Множество прогностических ошибок допускают ежи, чьи мысли буквально прикованы к одному большому Черному лебедю – крупной ставке, которая, скорее всего, пойдет прахом. Еж – это тот, кто фокусируется на одном невероятном событии огромного масштаба, став жертвой искажения нарратива, которое настолько ослепляет нас перспективой одного конкретного исхода, что мы не можем вообразить ничего иного. Искажение нарратива облегчает нам понимание того, что проповедуют ежи: их идеи громогласно озвучиваются. Среди знаменитых людей преобладают ежи, поэтому знаменитости и прогнозируют, как правило, хуже, чем прочие предсказатели.

Бушо показал мне удивительную исследовательскую работу, только что законченную его практикантом и уже принятую к публикации; в ней подробно рассматривались две тысячи предсказаний, сделанных аналитиками ценных бумаг. В работе наглядно показывалось, что эти брокер-аналитики не предсказывали ничего: наивный прогноз человека, просто переносящего цифры из истекшего периода в следующий, был бы немногим хуже. А ведь аналитики владеют информацией о заказах, грядущих контрактах и планируемых расходах и благодаря этим ценным знаниям вроде должны прогнозировать значительно лучше, чем наш наивный предсказатель, не располагающий никакой информацией, кроме прошлых данных. Хуже того, разрыв между предсказанными и реальными величинами был гораздо существенней, чем между разными прогнозами, а значит, аналитиками руководил стадный инстинкт. Иначе прогнозы отстояли бы друг от друга настолько же, насколько они отстоят от реальности.

В конечном счете мы делаем то, что хочет история, а думаем — что творим историю. Нашу долгую беседу о предсказаниях я бы хотел завершить таким выводом: причины нашей неспособности понять происходящее, как говорится, лежат на поверхности. Вот они: а) эпистемологическая самонадеянность и связанная с ней футурологическая слепота; б) платоновское стремление все втиснуть в категории — иными словами, люди охотно верят упрощенным моделям, особенно если у этих людей имеется ученая степень в дисциплине, где не может быть никаких экспертов; и, наконец, в) негодные методики для конструирования выводов, особенно те, что совершенно не учитывают появление Черного лебедя, методики из Среднестана.

Пока что размах "длинного хвоста" ограничен интернетом и онлайн-коммерцией небольшого масштаба. Но представьте, как сильно "длинный хвост" может изменить будущее культуры, информации и политической жизни. Он способен освободить нас от диктата ведущих политических партий, от академической системы, от журналистских группировок — от всего, что сейчас находится в руках закосневших, самодовольных и корыстных представителей власти. "Длинный хвост" поможет восторжествовать когнитивному разнообразию. Одним из лучших подарков в 2006 году для меня стала книга, которую я однажды обнаружил в своем почтовом ящике: "Когнитивное разнообразие: как наши индивидуальные особенности превращаются в общее благо". Ее автор, Скотт Пейдж, изучает влияние когнитивного разнообразия на успешность решения проблем. Так вот, он показывает, что обилие разных точек зрения и методов работает как "механизм прилаживания", а иными словами — как эволюция. Подрывая власть крупных структур, мы одновременно избавляемся от платоновского единообразия, предполагающего единственно возможный вариант действий. И в конце концов победит направленный снизу вверх, свободный от гнета теории эмпиризм.

СКОЛЬКО ВИТГЕНШТЕЙНОВ МОГУТ ТАНЦЕВАТЬ НА ОСТРИЕ ИГЛЫ? Несколько человек в изрядно поношенной одежде (зато с думой на лице) собираются в комнате, молча погладывая на приглашенного докладчика. Все они — профессиональные философы, собравшиеся на престижный еженедельный коллоквиум в университете, который находится в окрестностях Нью-Йорка. Докладчик сидит, уткнувшись носом в ворох печатных страниц и монотонно читает вслух. За ним трудно следить, так что я немного отвлекаюсь и теряю нить. Я смутно понимаю, что дело касается какого-то "философского" спора о марсианах, которые вторгаются в твою голову и контролируют твою волю, не позволяя тебе об этом узнать. Кажется, на сей счет существует несколько теорий, но мнение докладчика отличается от мнений тех, кто писал на ту же тему. Он тратит какое-то время на то, чтобы объяснить, в чем уникальность его взгляда на этих узурпаторов голов. После его пятидесятипятиминутного монолога — маленький перерыв, затем — еще пятьдесят пять минут дискуссии о марсианах, вживляющих чипы, и других нелепых гипотезах. Иногда упоминают Витгенштейна (его всегда можно упомянуть, так как он достаточно туманен, чтобы подходить к любому случаю). Каждую пятницу в 4 часа дня жалованье этих философов поступает на соответствующие банковские счета. Фиксированная доля их заработков, в среднем около 16 процентов, попадет на фондовый рынок в виде автоматического вложения в университетскую пенсионную программу. Эти люди профессионально призваны подвергать сомнению то, что мы принимаем как данность; они обучены спорить о существовании божеств(а), об определении истины, о красноте красного, о значении значения, о разнице между семантическими теориями истины, о концептуальных и неконцептуальных представлениях... Но они слепо верят в фондовый рынок и в автоматические инвестиции в университетский пенсионный план. Почему? Потому что "эксперты" внушили им, что люди должны поступать со своими сбережениями именно так. Они сомневаются в своих органах чувств, но ни секунды не сомневаются в целесообразности своих автоматических приобретений на фондовом рынке. Их скептицизм так же "ареал-специфичен", как скептицизм медиков (как мы видели в главе 8). А еще они способны поверить на слово в то, что мы можем предсказывать социальные потрясения, что ГУЛАГ закаляет, что политики лучше разбираются в происходящем, чем их шоферы, что председатель Федеральной резервной системы спас экономику, и во многое другое в том же роде. Они также могут верить, что национальность играет какую-то роль (они всегда ставят "французский", "немецкий" или "американский" перед именем философа, как будто этим определяется ход его мыслей). Общаясь с этими людьми, чье любопытство ограничено лишь узкими книжными вопросами, чувствуешь, что задыхаешься. Где же Поппер, когда он нужен? Надеюсь, я сумел вам внушить, что моя (практическая) система взглядов зиждется на убеждении, что нужно идти не от книг к проблемам, а, наоборот, от проблем к книгам. Такой подход отвергает всяческое словоблудие, с помощью которого куются карьеры. Ученый не должен быть орудием библиотеки для создания другой библиотеки, как шутит Дэниел Деннет. Конечно, о том, что я говорю здесь, раньше уже говорили философы, по крайней мере настоящие. Приведенное ниже высказывание внушает мне безмерное уважение к Карлу Попперу; вот одна из немногих цитат в этой книге, которые я не критикую: Вырождение философских школ, в свою очередь, является последствием ошибочной веры в то, что философствовать можно и тогда, когда к этому не принуждают проблемы, лежащие за пределами философии... Источник подлинных философских вопросов всегда расположен вне философии и, если уничтожается источник, они умирают... (курсив мой. —Н.Н.Т.) Об этом легко забывают философы, которые философию "изучают", а не попадают в нее под напором нефилософских проблем. Подобные мысли могут послужить объяснением как успеха Поппера за пределами философии, так и его относительной несостоятельности в ней самой. (Его редко штудируют коллеги-философы; они предпочитают писать эссе о Витгенштейне.) Заметьте также, что я не хочу втягиваться ни в какие философские дебаты. Понятие "платонизм" я использую не в его метафизическом понимании. Многие спрашивали меня, не отрицаю ли я "эссенциализм" (то есть платоновскую "сущность вещи"), если считаю, что математика может работать в альтернативной Вселенной, или что-то в этом роде. Внесу ясность. Я серьезный практик; я не говорю, что математика не соответствует объективной структуре реальности. Моя мысль сводится к тому, что мы (в эпистемологическом смысле) ставим телегу впереди лошади, а иначе говоря, из моря математических правил выбираем, на свой страх и риск, самое негодное и подпадаем под его чары. Я искренне верю, что есть математический закон, который работает, но до него не так легко добраться, как кажется любителям доказательств.

Другие виды избыточности

Другие категории избыточности, более сложные и завуалированные, объясняют, каким образом элементы природы используют положительных Черных лебедей (обладая дополнительным “набором инструментов” для того, чтобы пережить встречу с отрицательными). Здесь я изложу идею лишь вкратце, ибо собираюсь развить ее в своей следующей работе – о получении выгоды от Черных лебедей путем прилаживания, то есть приручения неопределенности.

Функциональная избыточность, изучаемая биологами, сводится к следующему: очень часто, в отличие от рассмотренной нами избыточности органов – когда идентичные элементы способны выполнять одну и ту же функцию, – одну и туже функцию могут выполнять две различные структуры. Кое-кто называет это термином “вырожденность” (Джеральд Эдельман и Джозеф Галли).

Существует и еще один вид избыточности: когда орган берет на себя выполнение определенной функции, которая не является для него основной. Мой друг Питер Бевелин соотносит с этим идею “пазух свода Святого Марка”, лежащую в основе эссе Стивена Джея Гулда. Суть ее в том, что необходимость заполнения пустот между арками в венецианском соборе Святого Марка породила ту красоту, которая теперь оказывает самое сильное эстетическое воздействие на нас, нынешних туристов. То есть пазушный эффект – это когда побочное ответвление некоей адаптации ведет к новой функции. Мне даже думается, что в любой адаптации есть “спящая” потенциальная функция, которая ждет лишь подходящих условий, чтобы пробудиться.

Лучшей иллюстрацией такой избыточности может послужить одна из сторон биографии Пауля Фейерабенда, яркого философа науки. Боевое ранение сделало Фейерабенда неизлечимым импотентом, однако он четыре раза был женат и так лихо приударял за женщинами, что оставлял за собой череду брошенных мужей и любовников и столь же длинную цепочку разбитых сердец, среди обладательниц коих числились и студенточки (в те дни у преподавателей имелись некоторые привилегии – особенно у блистательных профессоров философии). При его импотенции это было выдающимся достижением. Значит, нашлись другие части тела для удовлетворения чего-то такого, что заставляло женщин сходить по нему с ума.

Мать-природа создавала рот для приема пищи, возможно – для дыхания, возможно – для каких-то еще целей, связанных с наличием языка. Затем возникли новые функции – по всей видимости, не входившие в ее первоначальные планы. Губы и язык частенько служат для поцелуев – или же для иных, более фейерабендических утех.

В последние три года я неустанно думал о том, что при эпистемической предельности (то есть при непроницаемости будущего) прогресс – и выживание – нереальны без одного из перечисленных видов избыточности. Сегодня вы не знаете, что может понадобиться вам завтра. Это резко противоречит известной нам всем по трудам Аристотеля концепции телеологического замысла, которая сформировала средневековую арабско-западноевропейскую мысль. Согласно Аристотелю у всякого предмета есть ясное назначение, определенное его создателем. Глаз создан для того, чтобы видеть, нос – чтобы обонять. Это – рационалистический подход, очередное проявление того, что я называю платонизмом. Однако все, что может быть использовано не по прямому назначению, причем без дополнительных затрат, даст лишний шанс приспособиться, если возникнет какая-то неведомая прежде сфера приложения или новая среда. Чем больше у организма потенциальных функций, тем вернее он выиграет от экологической неопределенности и эпистемической непроницаемости!

Возьмем аспирин. Сорок лет назад raison d'etre[92] аспирина состоял в его жаропонижающем (противолихорадочном) действии. Позже его применяли как анальгетик (болеутоляющее). Использовали этот препарат и для снятия воспалений. Теперь же его прописывают главным образом как кроверазжижающее средство, способное предотвращать второй (или первый) инфаркт. То же самое относится почти ко всем лекарствам: многие выпускаются ради их второстепенных или третьестепенных свойств.

Я только что взглянул на стол в моем деловом, не-литературном кабинете (я отделяю функциональное от эстетического). Ноутбук опирается на книгу, так как мне нравится, когда клавиатура немного наклонена. Книгу эту – французскую биографию пылкой Луизы Андреас-Саломе (подруги Ницше и Фрейда) – я уж точно читать не собираюсь; она была выбрана мною за толщину – оптимальную для данной задачи. Волей-неволей убедишься в нелепости иллюзии, будто книги предназначены исключительно для чтения и их могут заменить компьютерные файлы. Только подумайте, какой функциональной избыточностью обладает книга! Вам не удастся поразить соседей электронными файлами, и вашего самолюбия электронные файлы тоже не потешат. Похоже, у предметов есть неявные, но важные дополнительные функции, которые не фиксируются нашим сознанием, однако позволяют им прекрасно существовать, – а иногда, как в случае с художественными коллекционными изданиями, вторичная функция даже становится основной.

Таким образом, когда в вашем распоряжении множество функциональных избыточностей, непредсказуемость способствует равновесию, но при одном условии: если вы в состоянии извлечь из случая больше пользы, нежели он может причинить вам вреда (я придумал для этого рабочий термин: дуга неопределенности). Так дело обстоит со многими инженерными приложениями, в которых одни инструменты порождают другие.

Сейчас я погружен в изучение истории медицины, которая задыхалась под гнетом Аристотелевой иллюзии обоснованности, Галеновых рационалистических методов, уморивших множество людей руками лекарей, уверенных в своей правоте. Во многом виновата наша психология: людям легче двигаться к ясной цели, чем пребывать хоть в малой неопределенности, даже спасительной. И сами научные исследования, судя по тому, как они планируются и финансируются, являются телеологическими, то есть их цель – получение точных результатов, а не попытка открыть максимальное число окольных путей.

Я подобрал для этой идеи названия и позамысловатей дуги, например факультативность (так как у вас всегда есть выбор, принимать ли на халяву то, что предлагает вам случай), но я еще в процессе раздумий. Прогресс, проистекающий из второго вида неопределенности (в моей терминологии: прилаживание, или бриколаж), – предмет моей следующей книги.

Главные ошибки в понимании моей идеи

Кратко перечислю некоторые из трудностей, которые могут возникнуть при понимании идеи этой книги: это типичные ошибки, которые часто допускают профессионалы и, как ни удивительно, гораздо реже – обычный читатель, дилетант, мой друг. Вот этот список.

1. Некоторые ошибочно принимают Черного лебедя (с большой буквы) за проблему логическую. (Речь идет о британских интеллектуалах; интеллектуалы из других стран недостаточно знают аналитическую философию, чтобы споткнуться об этот камень.)[99]

2. Некоторые уверяют, что любые карты, которые есть под рукой, всегда лучше, чем полное отсутствие карт. (Так считают те, у кого нет опыта в картографии, “эксперты” по риску или, что еще хуже, сотрудники Федерального резервного банка США.)

Это самое странное из заблуждений. Я знаю мало людей, которые согласились бы лететь в нью-йоркский аэропорт Ла-Гуардиа с пилотом, который собирается ориентироваться по карте аэропорта Атланты, “потому что ничего другого под рукой нет”. Люди с нормальными мозгами скорее поедут на машине, сядут в поезд или останутся дома. Но, оказываясь в экономическом пространстве, все они, как профессионалы, предпочитают применять в Крайнестане меры, разработанные для Среднестана, мотивируя это тем, что “ничего другого у нас просто нет”. Обладателям ученых степеней в области общественных наук чужда мысль, отлично усвоенная еще нашими бабушками: следует выбирать пункт назначения, который обозначен у вас на карте, а не выискивать “наилучшую” из имеющихся карт, уже пустившись в путь.

3. Некоторые думают, что в Черном лебеде каждый видит Черного лебедя. (Эту ошибку делают те, кому не довелось по-настоящему пожить в Бруклине, а потому недостает уличной сметки и социального интеллекта, чтобы сообразить, что среди людей встречаются лохи.)

4. Некоторые не понимают ценности отрицательных советов (“Не лезьте на рожон”) и обращаются ко мне с просьбами посоветовать что-нибудь “конструктивное”, подсказать “следующий шаг”. (Типичная ошибка глав крупных корпораций, а также тех, кто не прочь когда-нибудь их возглавить.)[100]

5. Некоторым не ясно, что иногда не делать ничего предпочтительнее, чем делать что-то потенциально вредоносное. (Обычная ошибка всех, кто не ходит в бабушках.)

6. Некоторые лепят на мои идеи броские ярлыки, снятые с полки супермаркета (“скептицизм”, “толстые хвосты”, “степенные законы”), и притягивают эти идеи абсолютно не к тем исследовательским традициям (или, что еще хуже, заявляют, что в основе моих рассуждений – “модальная логика”, “нечеткая логика” или еще что-то, о чем говорящий когда-то слыхал краем уха). (Ошибка дипломированных специалистов с обеих берегов Атлантики.)

7. Некоторые полагают, что “Черный лебедь” – о погрешностях при использовании колоколообразной кривой, о которых все вроде бы и без того знали, и что такие погрешности можно исправить, заменив обычное число на Мандельбротово. (Такая ошибка свойственна штатным профессорам финансовых псевдонаук, таким как Кеннет Френч.)

8. Некоторые в 2008 году заявляли, что “все это давно известно” и что в моей идее “нет ничего нового”, – а во время кризиса, естественно, потерпели крах. (Это всё те же финансовые горе-профессора, только взявшиеся поработать на Уолл-стрит и севшие на мель.)

9. Некоторые путают мою идею с Попперовой идеей фальсификации – или же берут какие-то мои идеи и вгоняют их в уже знакомые схемы. (Такую ошибку делают преимущественно социологи, преподаватели политологии из Колумбийского университета и прочие умники, которые в своем стремлении быть интеллектуалами-универсалами и заучивают ученые слова из Википедии.)

10. Некоторые принимают вероятность (того, что будет) за нечто измеримое, вроде температуры или веса вашей сестры. (Это люди, получившие ученую степень, например, в Массачусетском технологическом институте; поступившие куда-нибудь на службу и проводящие время за чтением блогов.)

11. Некоторые зациклились на разнице между онтологической и эпистемической случайностью – истинной случайностью и той, что возникает из-за неполноты информации, – вместо того, чтобы сосредоточиться на более важной разнице между Среднестаном и Крайнестаном. (Это люди без хобби, без личных проблем и без любви, зато с преизбытком свободного времени.)

12. Некоторые думают, будто я призываю не строить прогнозов и не пользоваться моделями, тогда как на самом деле я говорю: “Не пользуйтесь линейными прогнозами при опасности колоссальных погрешностей” и “Не применяйте моделей в Четвертом квадранте”. (Так ошибаться свойственно тем, кто зарабатывает на жизнь составлением прогнозов.)

13. Некоторые принимают мое предупреждение: “г…о здесь” за простую констатацию факта: “г…о есть”. (Многие бывшие получатели корпоративных бонусов и премий.)[101]

На самом деле мой настоящий друг – это умный, любопытный и непредвзятый дилетант. Для меня стало приятным сюрпризом, что просвещенный любитель, который самостоятельно учится по книгам, и журналист (конечно, если он не из “Нью-Йорк тайме”) способны понять мои идеи гораздо лучше профессионалов. Профессионалы менее непосредственны, они либо просто пролистывают книгу, либо внедряются в нее с определенной целью. Читая “для работы” или же для поднятия своего реноме (к примеру, с помощью рецензии), а не для удовлетворения искреннего любопытства, обладатели слишком большого (или, возможно, недостаточного) интеллектуального багажа стараются делать это быстро и “эффективно”, выхватывая специальные термины и делая мгновенные сопоставления с уже рассортированными идеями. В результате идеи, высказанные в “Черном лебеде”, сразу же были втиснуты в хорошо известную упрощенную схему, как будто мои взгляды укладываются в рамки стандартного скептицизма, эмпиризма, эссенциализма, прагматизма, попперовского фальсификационизма, найтовской неопределенности, поведенческой экономики, степенных законов, теории хаоса и т. п. Но дилетанты спасли мои идеи. Спасибо тебе, читатель.