Идеологические истоки Американской революции

Этот взгляд не был специфически провинциальным. Хотя представление об Америке как о более чистой и свободной Англии в значительной мере опиралось на местные нонконформистские прочтения
истории, оно в то же время было созвучно важнейшим идеям европейского Просвещения. Европейские интеллектуалы, например, Локк, видели в заокеанских поселениях образ счастливого природного состояния человека, заповедник свободы и добродетели. Они не могли не превозносить животворную простоту жизни и благотворные последствия всеобщего свободного землевладения. Трудно было не согласиться с Тренчардом, что с военной точки зрения оправдали себя колониальные ополчения, набиравшиеся из граждан и поэтому не опасные для конституционных свобод28. Никто иной, как Вольтер, считал колонии квинтэссенцией английских достоинств и писал в «Философских письмах», что Уильям Пенн вместе со своими квакерами «принес на землю золотой век — эту обычную притчу во языцех — и что век этот, по-видимому, народился лишь в Пенсильвании». Не только на таких интеллектуальных высотах, но и в ходовой публицистике сторонников эмиграции бытовало представление о том, что общественная жизнь в колониях
отличалась особенной добродетелью и простотой, а политическая — особенной свободой.

Однако их взгляды на будущее свободы были далеки от безоблачных. Они смотрели вперед скорее со страхом, чем с надеждой, потому что весь их культурный опыт говорил о повсеместной гибели свободы: «Тирании являлись вновь и вновь, как зараза, на памяти человечества и <…> поглотили уже почти всю землю», превратив ее в «бойню». Восточные правители «почти повсеместно неограниченные деспоты. <…> Государства Африки — подмостки деспотизма, варварства, смятения и всяческой жестокости. И даже в Европе, в которой природа человека и общество достигли наибольших успехов, где обнаружится благоустроенное правительство или хорошо управляемый народ?» Во Франции господствует «деспотическая власть», в Пруссии «неограниченное правительство», Швеция и Дания «продали или предали свою свободу», Рим «стонет в смешанном светском и церковном рабстве», ю Германия есть «стоглавая гидра», а Польша — образец «непомерного блуда и безвластия <…> крупное и мелкое дворянство — деспотические владыки, а простонародье — племя рабов». Только в Британии (и ее колониях) свобода выстояла во всех испытаниях и вышла победительницей из всех столкновений. Однако даже в Англии эта победа далась с трудом, особенно в последней и самой тяжелой схватке против властолюбивого дома Стюартов. Не было сомнений в том, что угроза свободе сохраняется.

Обратные случаи имели для колонистов не меньшее значение. Немногие народы, сумевшие защитить свою свободу от деспотических посягательств, были обязаны своим успехом неиспорченной добродетели, исконной отваге и постоянной бдительности. Швейцарцы, неотесанные обитатели гор, издавна входили в число героических народов; они давно завоевали свободу и с тех пор упорно обороняли ее. Не так давно к ним присоединились голландцы, свергнувшие испанскую тиранию всего столетие назад; им тоже была свойственна суровая кальвинистская добродетель, а во главе их стояла бдительная аристократия. Совсем недавно вкус к свободе обрели корсиканцы, восставшие в 1729 году против генуэзского правления, опиравшегося на французкую военную мощь; ко времени Закона о гербовом сборе они еще продолжали борьбу за свою независимость под руководством Паскаля Паоли.
Однако первое место в ряду свободолюбивых народов принадлежало, конечно, англичанам.

Сама по себе идея свободы связывалась с равновесием властей. В отличие от абстрактной свободы, теоретически существовавшей в природном состоянии человека, политическая свобода понималась как «естественное право делать или не делать чего-либо» в той мере, в какой это «согласовывается с правилами добродетели и с установленными законами общества, к которому мы принадлежим»; свобода — это «право действовать согласно законам, которые установлены и приведены в действие народным согласием и которые ни в коей мере не расходятся с естественными правами каждого и общественным благом». Иными словами, свободой называли возможность осуществлять «естественные права» в пределах, назначенных не произволом правителей, а легитимным законом, то есть таким законом, за которым стоит вся совокупность взаимно уравновешенных властных функций.