The Messenger

Честно говоря, я думаю, что Швейцар скоро умрёт. К этой мысли можно привыкнуть: в конце концов, семнадцать лет — серьёзный возраст для собаки. А вот как я отреагирую — не знаю. Наверное, Швейцар заснёт и не проснётся. Выскользнет из своего тела бесшумно и незаметно. А я встану на колени, уткнусь носом в вонючую тёплую шкуру и расплачусь.

— А ну стой! — ору я.
В голове вертятся странные мысли: «А ну стой! Так ты кричишь? „А ну стой“ — какая банальность. Так орут все таксисты, когда сбегает клиент. Ты бы что-нибудь посвежее придумал, что ли. Странно, что ты обошелся без традиционного „говнюк“ в его адрес…»

Все это продолжится в воспоминаниях, которые будет просовывать в голову память. Она, знаете ли, вооружена таким здоровенным топором. Прорубила окошко в мозгу - и давай пропихивать прошлое.

Мне кажется, дело вот в чем. Отцу Томасу до этого не приходилось говорить никому «спасибо». Обычно люди благодарят его. Он же священник. Вот поэтому у него такое замешательство на лице. И слова никак не выходят — непривычные же.
— Да все в порядке, — улыбаюсь я.
И мы некоторое время стоим вот так, спокойные и счастливые.

Милла ждала его шестьдесят лет?!
Она ждала, я точно знаю.
Не было в ее жизни другого мужчины. Потому что сердце принадлежало лишь Джимми — безраздельно.
Шестьдесят лет она ждала, что Джимми вернется.
И вот он вернулся.

Вот так бы взять и распороть этот мир. Взрезать его ткань – и выбраться в другой.

Они что, не понимают? Я же обалдуй! Неумеха! Я буду стрелять в мужика, а попаду себе в ногу! И вообще. Это слишком далеко зашло. Пистолет! А, каково? Пистолет! Ну нет. Я никого убивать не собираюсь. Во-первых, я трус. Во-вторых, слабак. В третьих, в день ограбления мне просто повезло, – я ж до этого пистолет никогда и в руках-то не держал…

сегодня ночью мне не до сантиментов. Я должен убить этого человека. Потому что он сам убивал – жену и ребенка. Медленно, не прилагая никаких усилий и с полным презрением к страданиям жертвы. Он делал это каждую ночь.

«Интересно, а от бессонницы умирают?» – спрашиваю я себя, руля домой после целого трудового дня. Последовавшего за этой самой ночью. Глаза чешутся и зудят, приходится опустить стекло.

Для меня жизнь разделится на «до» и «после». Я убью этого человека и умру сам. Внутри себя. Мне хочется заорать. Завопить во все горло, требуя ответа на вопрос: «Почему?!» С неба, как сосульки весной, падают звездочки, но я безутешен. И выхода-то никакого нет.