Когда боль нестерпима, мужчины пытаются с ней сторговаться. И мальчики тоже. Мы крутимся и переворачиваемся, мы умоляем и плачем, мы предлагаем нашему мучителю все, что он хочет, лишь бы только боль прекратилась. И когда нет мучителя, которого можно умилостивить, нет палача в капюшоне с раскаленными щипцами, а есть только боль, от которой невозможно убежать, мы начинаем торговаться с Богом, или с самими собой, в зависимости от размеров нашего эго. Я улыбался, глядя на умиравших в Маббертоне, а сейчас их души наблюдают за моими мучениями. «Уймите боль, — умолял я, — и я исправлюсь, стану хорошим. Ну, если не хорошим, то лучше». Мы все становимся хитрыми и изворотливыми под натиском боли. Но я думаю, отчасти это не совсем так. Обоюдоострый меч под названием «жизненный опыт» отсекает от меня жестокого ребенка, вырезает из незрелой породы мужчину, которым я мог бы все-таки стать. Я обещал стать лучше. Хотя знал, что лгу.

Скалолазание — это выбор, ответственность и решимость. На стеле есть такие отвесные места, что одну опору нужно полностью отпустить, чтобы ухватиться за следующую, а иногда нужно делать рывок вверх в пространстве вовсе без опоры. В такие минуты ты летишь — вверх; но если не сумеешь найти следующую опору — летишь вниз. В таких подъемах нет полумер: каждый раз, принимая решение, ты вкладываешь в него все, что ты из себя в этот момент представляешь.
В таком духе можно прожить всю жизнь, хотя я бы этого не рекомендовал. В конце концов, все люди умирают, но не все люди живут. Скалолаз может умереть молодым, но он, по крайней мере, эту короткую жизнь проживет. Во время длительного подъема достигается точка, когда ты понимаешь, что должен либо отступить, либо умереть. И третьего не дано. До вершины пятьдесят футов, я, прижавшись к холодной скале, вишу и чувствую себя слабым ребенком, голодным, с волдырями, вздувшимися на руках и ногах, с нестерпимой болью в мышцах.
Искусство выживать постигается тогда, когда ты отказываешься подниматься дальше. Искусство покорения вершин осваивается тогда, когда ты продолжаешь карабкаться вверх.
«Если я умру здесь, — шепчу я скале, — если я упаду и разобьюсь насмерть, я буду считать, что жил, пусть не очень праведно, но жил в полной мере».

В горы меня гнала не жажда риска или побед, а желание чистоты и возможность сосредоточения. Когда у тебя есть всего пять секунд, чтобы не сорваться вниз, превратившись в месиво из костей и порванных кишок, когда твое тело держится на восьми пальцах, затем на семи, пяти… ты делаешь выбор между черным и белым и полагаешься только на первозданный, ничем не отягощенный инстинкт.
Когда ты карабкаешься вверх на пределе сил и наконец добираешься до какой-нибудь недоступной вершины или уступа, перед тобой открывается новая перспектива, на мир смотришь по-другому. У тебя не просто угол зрения меняется, ты сам меняешься. Говорят, нельзя вернуться назад. Я это понял, когда после четырех лет скитаний по дорогам вернулся в Высокий Замок. Я ходил по тем же залам, видел тех же людей, но я никак не мог вернуться. Все было другое, я на все смотрел иными глазами. Такие же перемены происходят с тобой, если ты поднимаешься в горы, пусть ненадолго. Взбираешься на вершину, смотришь на мир с высоты, вниз спускаешься новым человеком, и мир для тебя неуловимым образом изменился.
И без метафизики есть много того, на что следует посмотреть с высоты горных вершин. Если ты сидишь, болтая ногами, на краю глубокой пропасти, ветер бьет тебе в лицо, а твоя тень стремится вниз, возможно, не имея шанса достичь земли… ты начинаешь видеть многое из того, что ранее не замечал.

Для ребенка ужас в том, что он вдруг обнаруживает ограниченность возможностей тех, кого он любит. Приходит время, и ты понимаешь, что твоя мать не всегда может защитить тебя, что твой наставник тоже делает ошибки, что выбирается неправильный путь только потому, что взрослым недостает силы выбрать путь верный… И каждое из таких открытий урезает твое детство; словно удары, они постепенно убивают в тебе ребенка, и вместе с этим в тебе рождается мужчина. Ты становишься сильнее, но к этой силе примешивается чувство горечи и разочарования.

Джемт сплюнул и левой рукой зажал рану.
— Я сказал: «Сидите тихо и не поднимайте шум на этом вонючем болоте, чтобы ни один головастик, ни одна жаба не вздрогнула от воя этой чертовой собаки». Кроме того… — я повернулся и обвел взглядом свою малочисленную банду, — мучить безответную псину значит накликать неудачу. Нельзя этого не знать, если у вас есть хоть капля мозгов и вы умеете читать.
Макин первым поддержал мой спектакль, его губы растянулись в широкой улыбке.
— Я умею читать, — сказал он, немало удивив братьев. — И в какой книге это написано, брат Йорг?
— Такая большая толстая книга, и называется она «Пошел ты ко всем чертям», — ответил я.