— Да, — откликнулась она, — красота вокруг и правда есть. Нужно лишь, чтобы сердце ожило, и тогда ее видишь в чем угодно.

А больше всего мы в детстве боимся одиночества. Боимся, что нас бросят. Но достаточно принять мысль о том, что ты всегда один и будешь один,- начинаешь смотреть на мир по-другому. Учишься ценить мелкие радости, небольшие проявления доброты. И благодарить за них. А со временем и вовсе понимаешь, что бояться нечего. А вот за что быть признательной - этого видишь и находишь вокруг всё больше. У меня ушла вся жизнь на то, чтобы это понять. Вероника, пусть у вас это получится быстрее.

Мне кажется, если найдешь слова и отыщешь слушателя, то многое увидишь иначе, по-новому.

Любовь приходит к нам внезапно, без предупреждения, и ее уже не отнимешь. Об этом мнадо помнить. Любовь никуда не исчезает, и нет мерки, которой она измеряется. Она не исчисляется годами, или часами, или минутами, ее не взвесишь и не сочтешь. Любовь невозможно с чем-то сравнивать или оценивать. Она просто существует - и все. Достаточно мимолетно соприкоснуться с ней, и любовь вдохнет в тебя силы на всю жизнь.

По-моему, слушали бы мы свой внутренний голос, так всегда бы знали, как поступать.

Да и осень я из времен года больше всего люблю. Кто-то считает, что на ней год кончается, умирает. А для меня она, наоборот, всегда означает начало. Начинается время чистоты, ясности, когда ни на что не отвлекаешься, время наводить в доме порядок, готовиться к зиме. — Астрид села, привалилась спиной к стене дома, взяла бокал с вином в пальцы, испачканные красным соком рыжиков. — У меня так и есть. Мой дом приведен в порядок.

И себя я тоже не оплакивала, — продолжала она. — Ни ту девочку с косами, ни молодую женщину, в которую я превратилась. — Она помолчала. — Утешения все равно не сыскать, так что и плакать попусту нечего.

Вероника уже привыкла дорожить этими утренними минутами на крыльце. Каждое из них было как чистая страница. С каждым новым утром она ещё на шаг поднималась из сумерек к свету, и свет этот разгорался для неё всё ярче.

Время… Не понимаю я, что это такое. Кажется, никогда не понимала, в чем его суть. Воспоминания ведь существуют как бы вне времени. Порой кажется, что вчерашний день был так же давно, как и прошлый год.

С секретами то же самое. И с воспоминаниями. Можно сколько угодно уверять себя, что они исчезли, но они никуда не делись, стоит лишь присмотреться. И извлечь их на свет божий.

Но теперь я понимаю, что нельзя так жить, мы не такими задуманы — не одинокими, не отказавшимися ото всех и от всего.

Говорят, март — самый тяжелый месяц в году. Больше всего народу умирает. А вот про ноябрь я слышала другое: мол, дети, родившиеся в ноябре, самые крепкие, потому что мамы вынашивали их летом и сами за лето окрепли. Весна напоминает нам о жизни, хотя на деле часто приносит смерть.

Гладь реки была тусклой, плоской, будто жирную кожу натянули на бесформенную, медлительную тушу.

Я часто смотрю на это фото и говорю себе: как же много было счастья! И смеха. Вот что мне нужно помнить — как много было счастья и смеха. Надеюсь, Вероника, вы тоже будете помнить именно это.

— Кто-то говорил мне, что похороны утешают, — отозвалась она. — Мол, церемония позволяет скорбящим примириться с потерей. Но со мной все было совсем не так.

Внезапно я остро осознала, насколько крепки узы, связывающие меня со Старым Светом. Как я неуместна здесь: тяжелая, теплая, темная одежда, по-зимнему бледное лицо… даже пахну и то неправильно. В этом ярком, новеньком, только что сотворенном мире, где веет свежий ветер, я слишком старая, слишком усталая, чужая этому миру.

Он улыбнулся через стойку бара и подтолкнул ко мне кружку пива, и мир слегка дрогнул, слегка изменился. До этого мига моя жизнь была предсказуемой и устоявшейся. Я жила в неспешном, дружелюбно-безразличном мире, и потому у меня всегда получалось взвешивать и продумывать все свои поступки. В этом мире легко было ориентироваться по карте, и карта у меня была. А в мире Джеймса я всегда терялась и не знала дороги.