Піаністка

Грязный прибой классической музыки пробивается сквозь все щели дома и низвергается по склону в долину. У соседей такое чувство, словно они совсем рядом с музыкой. Им стоит только рот раскрыть, как парное молоко Шопена потечет им в глотку. А потом потечет и Брамс, музыкант для неудовлетворенных, в особенности для женщин

для многих ее учеников музыка предстает как лестница, ведущая из пролетарских низов к вершинам чистого искусства

она любит свою мамочку, которую знает с самого детства

в старости, которая уже не за горами, тщеславие особенно обременительно

Она хочет просто сидеть здесь и смотреть. Созерцать. Эрика созерцает, не прикасаясь. У Эрики не возникает никаких ощущений, у нее нет возможности ласкать себя. Мать спит на соседней кровати и следит, куда Эрика кладет руки. Эти руки должны заниматься музыкой, нельзя, чтобы они, словно муравьи, сновали под одеялом и забирались в банку с вареньем.

Воздержитесь от модных суждений, пока не станете понимать больше

Программу в семействе Кохутов ожидают с большим нетерпением, чем великую любовь, которой нечего сюда соваться.

Действительно ли, как здесь написано, она собирается засунуть ему в задницу язык, когда он будет сидеть на ней верхом? Клеммер сомневается в достоверности того, что читает, и относит это на счет плохого освещения. Разве такое может пожелать женщина, великолепно играющая Шопена?!

Каждый из них считает, что он постиг глубины лучше другого, один — благодаря своей молодости, другая — благодаря своей зрелости.

Ребенок на самокате, а за ним другой, бегущий рядом и плаксиво бубнящий, что он теперь тоже, как договаривались, хочет прокатиться. Ребенок с самокатом игнорирует просьбы своего менее респектабельного приятеля. В других районах таких самокатов уже больше не увидишь, — приходит в голову Эрике. Когда-то давно ей тоже подарили такой, и она очень радовалась. Правда, ей тогда не разрешили на нем кататься, потому что улица для ребенка полна опасностей.

ОНА ощущает себя исключённой отовсюду, ведь её отовсюду исключают. Другие шагают дальше, даже перешагивая через неё. Она представляет собой незаметное препятствие. Путник уходит прочь, а она, словно промасленная бутербродная бумага, остаётся на обочине, где её время от времени шевелит ветер. Бумаге суждено остаться здесь навсегда, пожелтеть, размокнуть и расползтись. Это длится не первый год. И один год похож на другой.

Раскаленное железо страсти мгновенно охлаждается, если ковать его слишком робко.

...и осторожно, по миллиметру, приближается к своей учительнице. Она не должна ничего заметить, но однажды он разом окажется прямо в ней. А еще недавно он был за ее спиной на почтительном расстоянии.

Мужчина, этот профессиональный механик, трудится над сломанным автомобилем, над предметом по имени женщина. Вообще в порнофильмах вкалывают намного больше, чем в фильмах, посвящённых миру труда.

Эрика чувствует, что там, где у настоящей женщины делавший её плотник оставил форточку, в неё вставлена массивная затычка из дерева.

Свои заботы они потом опять уносят с собой, но их драгоценное семя остается здесь. Уборщицы постоянно заботятся о том, чтобы оно не пошло в рост. Хотя каждый, если его порасспросить, считает себя особо ценным в смысле размножения.

…она терпеливо ждёт следующего трамвая, который появляется столь же наверняка и вовремя, как «аминь!» в молитве.

Эрика – словно насекомое в янтаре, вне времени, вне возраста. У Эрики нет истории, и она не впутывается ни в какие истории. Это насекомое совершенно утратило способность бегать и ползать. Эрика живёт, запечённая в изложницу бесконечности…

Она…вколачивает в клавиши свою исполнительскую карьеру, давно и окончательно похороненную…