Aunt Julia and the Scriptwriter

Закончив главу, Педро Камачо не только не правил ее, но даже не перечитывал написанное; он передавал ее секретарше для снятия копии и приступал – без всякого перехода – к изготовлению другой главы. Однажды я сказал ему, что, наблюдая за его работой, вспомнил теорию французских сюрреалистов относительно автоматизма письма, что идет от подсознательного, не контролируемого разумом. Ответ был в сугубо националистическом духе:
– Голова нашей индейской Америки способна рождать лучше, чем мозги французишек, и никаких комплексов, друг мой.

Я пояснил ей, что любви вообще не существует, что любовь выдумали некий итальянец по имени Петрарка и трубадуры из Прованса. И то, что люди принимают за прозрачный источник волнений, взрыв прекрасных чувств, – не более чем инстинкт, такой же, как у котов; инстинкт, лишь прикрываемый возвышенными словами и литературщиной. Я сам не верил в то, что говорил, но мне хотелось выглядеть необыкновенно оригинальным. Моя эротико-биологическая теория вызвала у тетушки Хулии недоумение: неужели я действительно верил в подобный идиотизм?

– Письмо к ней, анонимку ему – и любовники наказаны, – сказал я. – Ну а я как же? Кто избавит меня от тоски, разочарования?

– Для этого лучше всего применять слабительное, – ответил Педро Камачо, но мне даже не стало смешно. – Я знаю, вам это покажется чересчур прозаическим средством. Но послушайтесь меня, доверьтесь моему жизненному опыту. В большинстве случаев так называемая сердечная тоска и все прочее не что иное, как следствие плохого пищеварения от пересохшей фасоли, плохо перевариваемой желудком, протухшей рыбы, запоров. Сильное слабительное избавляет от любовных безумств.

– Вы много любили? Богата ли ваша личная жизнь? – спросил я его.

– Да, очень богата, – подтвердил он, глядя на меня через поднесенную ко рту чашку с отваром йербалуисы и мяты. – Но я никогда не любил ни одной женщины из плоти и крови.

Он сделал эффектную паузу, как бы определяя степень моей наивности и глупости.

– Вы думаете, я мог бы делать все, что я делаю, если бы тратил свою энергию на женщин? – назидательно произнес он, и в голосе его прозвучало отвращение. – Вы воображаете, будто можно одновременно делать детей и писать драмы? Вы считаете, что можно придумать и создавать сюжеты, живя под страхом сифилиса? Женщины и искусство – взаимоисключающие понятия, друг мой. Женские прелести – могила для художника. Воспроизводить себе подобных – что в этом хорошего? Этим занимаются и собаки, и пауки, и кошки. Нужно быть оригинальным, друг мой.