Ночь. Не могу уснуть. В окне виден тополь, верхушка которого смутно освещена далёкой луной в облаках, и зажжённым окном на последнем этаже: блаженно не понятно, это сияние туманности звёздной, над тополем, или это веточка тополя с жёлтой листвой в темноте, похожа на звёзды и облака и даже на туманность в глубоком космосе?
Так странно.. веточка осеннего тополя — равна звёздам и кусочку космоса. Вот бы коснуться этой веточки: поцеловать веточку тополя в ночи, всё равно что поцеловать обнажённое плечо космоса. Так порой целуя в сумерках женскую грудь, словно бы целуешь сирень, звезду Вега, или строчку Петрарки.
Грудью женщины можно зачитаться, как романом Достоевского. Грудь женщины может стать новым романом Достоевского, Толстого, Толстоевского… по Невскому идут, обнявшись, Достоевский с гармошкой, Толстой и Гаршин и поют песню про московского смуглого ангела.
Я засыпаю, веточка тополя, словно ангел, зависла над моим окном, и разговаривает о чём-то с Достоевским, обо мне и смуглом ангеле, и снится мне железная дорога, реальный эпизод из жизни Гаршина: после припадка сумасшествия, его, связанного, увозят в отдельном купе, в Харьков, домой, а в это время, в пустом вагоне, который едет мимо, один вагон едет, без поезда: лежит гроб Чехова. Вагон из под устриц. Тоже реальный эпизод из биографии Чехова. Но мой сон странно их объединил..
Тайная прелесть таких произведений, как Надежда Николаевна, в том, что их пишет — персонаж, в данном случае, персонаж Достоевского: Гаршин, пишет повесть не то что в духе Достоевского, но — так, словно бы на спиритическом сеансе он связался с душой Достоевского и его рука-лунатик, сама собой блуждала бы с пером по листкам, а сам Гаршин, лежал бы без чувств на столе и быть может улыбался чему-то во сне, и его кошка, лапкой играла бы с его улыбкой, словно с барабашкой пушистым и добрым.
Данная повесть — дивное переосмысление Преступления и наказания. Ференц Лист умел так играть произведения Бетховена: начинается как лунная соната, а заканчивается чем-то немыслимо-нежным и неземным, как носик смуглого ангела в кустах. Здесь есть и Сонечка (не в кустах — в повести), но она уже не проститутка, но сестра троюродная, невеста главного героя — художника. Есть и проститутка — Надежда Николаевна, инфернальная и роковая женщина с изувеченной судьбой и душой Настасьи Филипповны.
Есть и главный демон — нет, не Свидригайлов — друг молодого художника: Бессонов, влюблённый в проститутку Надю, которая, разумеется, станет причиной трагедии в дружбе двух друзей.
Нет, не она станет: она будет лишь катализатором, критически разных миров: молодого и светлого художника, и инфернального Бессонова. Фактически, Гаршин, как алхимик-лунатик, дивно соединил Преступление и наказание и роман Идиот.
Хорошая оркестровка имён: Бессонов — бессонница жизни и — Бес.
Но и у молодого художника не лучше: Лопатин. Есть в этом мрачная срифмовка и заговор ада, против падшего ангела — Надежды: на лопате — в ад… любви, к бесам. Обычная замогильная фамилия.
Впрочем, и на совести Нади есть грех: из-за неё погиб хороший человек: застрелился. Он хотел её вытащить из ада, вернуть к новой и светлой жизни…
Но как часто бывает с женщинами — их сердца бегут, как нимфы от Фавна — от любви. Им кажется, в искажённом представлении, словно представление о них самих — чудовище заколдованное: Наде казалось, что её, падшую и грязную, уже нельзя полюбить и она будет только обузой.
Ох уж эти голоса в голове женщин… голоса ада и рая, ангелов и бесов. Но как отличить одно от другого? Если даже в ласках женских, мы порой не можем отличить ада от рая, особенно.. если они нежно сливаются — с тишиной писем?
Солипсический ад женщины, где она наедине с собой, заперта в себе, словно она позирует для себя, как для художника, но портрет её — словно демон, похож на исполинскую тень от человека, отбрасываемую фонарём: эта тень выше дерева, она размером с дом! Может в этом тайна женских чувств и их фантастичности? Эти чувства порой больше женщины, они размером с целый город, с луну, размером с тысячелетнего ангела… как довериться — мужчине, который живёт здесь и сейчас и не Видит тебя целиком, во всём исполинском росте твоей тьмы и света? Свет то он полюбит легко, и красоту.. а исполинскость твоей боли и тьмы, сомнений, сможет ли выдержать? Не раздавят ли они его?
Может поэтому, нечто вечное в женщине, бессознательно ищет не мужчину и не человека даже, но — ангела, то Исполинское чувство, которое бы смогло обнять безмерность женского света и тьмы? Женщина выходит не за мужчину.. а за огромность его чувства?
Любовь словно бы расколдовывает женщину… и она из чудовища, превращается — в чудо.
Когда Гаршин писал о трагедии молодого человека, который покончил из-за Надежды, он наверно писал своей болью: в подобных обстоятельствах погиб его брат.
А другой брат женился на сестре его жены — Надежды. Кстати, интересное имя для героини: имя его жены — это имя проститутки в повести.
К слову, мать Гаршина, невероятно приревновала к этому «дуплету», что её дети «ушли» к двум сёстрам. Вышел скандал (в то время это считалось почти инцестом. К слову, о морали, как о самой грязной проститутке: что было для неё грехом, из-за чего гибли судьбы и рвались сердца, через некоторое время уже не является грехом и вызывает лишь улыбку ), и Гаршин перестал общаться с матерью.
Косвенно, эта трагедия отразится и в повести: когда Гаршину было 5 лет, его мать ушла из семьи… к революционеру, бросив мальчика, причинив его душе — ад, который быть может и приведёт его к самоубийству.
В повести, художник Лопатин, ищет натурщицу, для картины — Шарлотта Корде.
Как мы помним, Шарлотта, была дворянкой, она прокралась в дом революционера Марата, залившего кровью — Францию, и в ванне убила его ножом. Шарлотту повесили..
Было в этом нечто от духовного протеста Гаршина против любого вида насилия и революции. Но он изумительно перенёс этот революционный мотив — на мир любви.
Что есть любовь, как не самая главная революция? Она может стать и… Маратом, проливающем реки крови, и — Шарлоттой, пожертвовавшей собой, ради блага других.
Фактически, Шарлотта выступает у Гаршина в женской ипостаси — Христа, но Гаршин мыслит как ангел и сливает образы Христа и блудницы, имманентно расщепляя его до третьего и небесного качества: художник Лопатин.
К нему, как к Христу, то есть — к божественному свету красоты искусства, придёт блудница; и душа художника — не отвергнет её, не побрезгует, как это сделал — другой художник, друг Лопатина — Бессонов: он полюбил Надежду, и… как она когда-то, испугавшись любви, точнее — доверить свою изувеченную и грязную судьбу и душу — мужчине, который покончил с собой, так теперь и Бессонов, бежит любви и себя, с одной стороны, вроде бы любя Надежду (кстати, чудесное имя для проститутки, самое меткое во всей русской литературе: Надежда!), но с другой — боясь ей отдаться до конца: он не верит, что она сможет измениться, и этим он словно бы ментально убивает её, распинает, превращая их отношения в адские качели в аду: он наслаждается её падением, любит и презирает её, пользует её..
На уровне символов тут интересный мотив: Бессонов — это и чистое искусство как таковое, а может даже и мораль, которой, как тирану — жизненно необходимо понятие греха, чтобы держать толпу перепуганную у своих ног: Бессонов — насилует красоту, не давая ей стать — светом, это и искусство революционное и искусство толпы, уютное и сытое искусство морали.
И тут мне хочется сделать маленькое отступление. Меня всегда очаровывают рифмы в жизни. Есть гениальные рифмы: Лермонтов и Кавказ, Цветаева и боль, Набоков и бабочки, нежное лоно московской красавицы на 23-м этаже, и мои губы.
Так вот, ночью, я посмотрел прелестный фильм Романа Полански — Венера в мехах (2013), который ооочень хорошо срифмовался с повестью Гаршина,
В фильме, режиссёр мучается поиском героини на роль Ванды, инфернальницы, с которой герой романа Мазоха, подпишет дьявольский контракт, по которому он должен будет тотально подчиняться ей и сносить от неё любую боль и даже — удары кнута и равнодушия (смуглый ангел… я по пьяне, ничего не подписывал случайно? Может.. мы вместе что-то подписали по пьяне?).
Как и герой повести Гаршина, он тоже не может найти героиню. У Гаршина, художнику Лопатину, сначала позирует милая девушка с кругленьким личиком весёлой молочницы. Ну какая из неё инфернальница Корде! (кстати, это прозвище самой сильной любови Цветаевой — Константина Родзевича, из-за которого она даже хотела покончить с собой, спрыгнув с моста).
С таким лицом… можно подойти к Марату в ванне, не с ножом, но — с чашечкой кофе с молоком, в изящном розовом пеньюаре, нежно поцеловав обнажённую грудь весьма удивлённого Марата, вместо того, чтобы вонзить в эту грудь — нож.
В фильме, к режиссёру в театр, который уже закрывался (все разошлись), приходит одна странная женщина, с грацией «красотки» из фильма с Ричардом Гиром. И начинается дивная игра. Сначала шутливая репетиция, а потом.. женщина берёт всё в свои руки и… в ноги, видимо, подчиняя себе, режиссёра, ставя свой тёмный и острый каблучок на его грудь, словно это не каблук — а нож Шарлотты Корде. Но что интересно, как и в повести Гаршина, провокационный Полански, меняет ролями своих героев, словно для того.. чтобы мужчина ощутил — боль женщины: чтобы почувствовать боль и ад женщины — нужно, стать — женщиной.
Из начала повести Гаршина мы сразу узнаём, что наш художник, словно раненый Христос, лежит в постели, и за ним ухаживает.. его сестра-невеста — Сонечка, но читает она не Евангелие, как у Достоевского, но — какой-то пошленький английский роман. Символ хороший, ибо и герои наши, борются с пошлостью и жестокостью мира, которым, видимо, нет конца, если даже на одр к умирающему художнику-Христу, пришёл ангел.. вместе с Бесом пошлости.
Мы сразу узнаём, что Надежда Николаевна — погибнет. Мы лишь не знаем — как.
По сути, это лучшая аллегория на любовь и надежду, в русской, а может и мировой литературе: наивные.. мы думаем, что живём в справедливом мире, мире бога и добра… мы ещё не знаем, что наша любовь и лучшие, светлые надежды — сравняют с грязью и распнут: любовь и надежда, погибнут в муках. Вопрос лишь в одном: как, погибнут?
Через всю повесть проходит тонкий мотив одиночества красоты, её ненужности в пошлом мире «толпы», с её идеалами пошлости и морали.
Один из самых ярких примеров, мимолётный образ школьного учителя музыки, из юности Лопатина, которого тот встретил.. в притоне (ну, у меня были встречи и поинтересней: однажды в школе я встретил учительницу по литературе.. в секс-шопе. У неё сверкнула на меня прелестной смущённой улыбкой, словно это я её вызвал к доске, а не она меня, и… она «не выучила урока». Впрочем, когда на следующий день я шёл к доске, уже у меня была странная и смущённая улыбка. Да и у неё… словно мы — любовники).
Так вот, этому учителю музыки из повести, приходится увечить свою музу и играть пошлые пьески — для скотов и пошляков. Но Лопатин помнит.. как в юности, этот учитель приходил в залу раньше всех и играл в пустом зале — этюды Эрнста.
Похоже на любовь, не так ли? Мы приходим раньше всех.. в сад нашей любви, и играем — в одиночестве. Кто услышит нашу музыку любви? Птицы? Травка? Навеки удивлённый крот?
Один из самых очаровательных образов в повести, милый друг Лопатина, — Гельфрейх.
Милый чудак.. фактически, это литературная реинкарнация Разумихина, из Преступления и наказания.
Но с одним отличием: Гельфрейх, тоже, художник. У него есть уродство — он горбат. Даже дважды горбат. Разумеется, он никакой не горбун, но — ангел. Что есть горб нашего уродства или боли, грехов, как не зачатки неразвившихся крыльев?
И не потому ли, нечто в любви и искусстве и религии даже, так лунатически стремится к греху, уродству, уродству греха, что именно в нём, чище и явней, чем в святости, видны — крылья, даже на ощупь?
Господи, какая прелесть этот Гельфрейх! Он самый лучший в мире художник. Он может нарисовать всё, и Христа и ангелов и женщину, во всей её тайной и тёмной красоте, но: этот милый чудак и непоседа, рисует лишь — кошек! Рисует так, как Ван Гог рисовал подсолнухи: в разных видах и позах и ракурсах.
Словно сама тайна кошек, подобно луне отражающей свет зашедшего солнца, отражает таинственный свет и Бога и женщины и красоты искусства.
Байрон как-то сказал: я мечтаю, в устах одной женщины, поцеловать всех женщин земли.
Ах, милый и наивный романтик! Байрон!! Неужели ты не знаешь, что целуя розовый носик кошки, ты целуешь не только всех женщин в мире, но и тайну звёзд, искусства, бога, ангелов и бессмертия. Правда, ощущаешь ты это.. потому что чуточку выпил.
Смуглый ангел.. может быть поэтому, в том числе, безмерно тоскуя по тебе, неземной, я целую в старых парках, кошек и навеки удивлённых котят, с дивными глазами, чуточку разного цвета?
Запомнилась тонкая сцена: Надежда (проститутка), устраивается к нашему художнику, позировать. И происходит торг: женщина оскорблена, что он ей хочет платить за это.
Она хочет выйти из бездны, и из чистой любви к искусству и красоте, как равная — равной, просто отдать себя, во всей своей чистоте — чистой красоте искусства.
И тут.. снова, плата. Словно её и тут, покупают.
Я бы тоже обиделся..
И прелестная рифма этой темы. После пары сеансов, позируя в очаровательном синем платье Корде, Надежда, по женски не выдерживает и её охватывает любопытство: а что там получается на полотне?
Она заглядывает, пока художник отвлёкся, и.. ахает: боже, какая мазня! Как страшно смотреть на незавершённую картину художника!
Тонкий на самом деле момент. Душа женщины словно бы подсмотрела свою судьбу, оглянулась, как жена Лота и Орфей, на Ад (тема жены Лота мельком сверкнёт в повести: Лопатин должен будет в студии рисовать этот скучный мотив: жену Лота, обратившуюся в соляной столб. Но два этих эпизода, я полагаю, мало кто срифмует).
Это огляд — в аду. Прошлое начинает преследовать Надежду, прежде всего — ад её же души и сомнений в себе, и её грех, нечаянного убийства её возлюбленного, который покончил с собой: она не пошла за ним, ибо и тут, она «Обернулась», как жена Лота (огляд Эвридики!! О котором молчит легенда), как мы порой оборачиваемся в любви, на свои страхи, мораль, сомнения, на эго, и утрачиваем любовь: себя.
Художник Бессонов, литературная реинкарнация Рогожина, является фурией прошлого и тёмного начала, сомнений, самой Надежды: это её женский мазохизм судьбы, причинения боли себе, побег от себя же, от своей любви и счастья.
Т.е. тёмное женское чувство, как демон, вырвалось наружу и стало зримым, словно бы вселившись.. точнее - приняв образ художника Бессонова.
Нет.. я не могу снова не упомянуть у чудесном ангеле-горбуне (по совместительству — алкоголике), художнике Гельфрейхе.
В какой-то миг, повесть приобрела дивные черты фильма Бертолуччи — Мечтатели, о нежном любовном треугольнике: в одной квартире мирно и в любви жили два парня и девушка.
Но у Гаршина — в 100 раз более волшебно! —В раю одной квартиры, живут — проститутка, ангел-горбун, его рыжая, как поздняя осень, кошка, и влюблённый художник, c лицом князя Мышкина. И все они — словно одно нежное и странное целое! Словно ангел-горбун, с двумя горбами, на самом деле — это изувеченная и заколдованная душа, судьба — Надежды Николаевны.
Скажу больше — не удерживайте, всё равно скажу! тем более, что я чуточку выпил — два горба Гельфрейха, это адовый фотографический негатив женских грудей. Не случайно Надежда, так нежна с Гельфрейхом и даже в шутку, нежно называет его — горбунёчек.
Почти русская сказка о коньке Горбунке, но на гаршинский лад: говоря так, Надежда словно бы ласкает свою боль души, израненное уродство своей судьбы.
В этом плане важно число — три, в повести: это и тройственный союз наших друзей, и три года, которые находится в бездне, Надежда.
Интересный евангельский образ: однажды, когда вечер коротала наша троица, наш ангел-горбун размечтался: однажды.. я перестану рисовать кошек, и нарисую нечто гениальное.
И рассказывает сюжет. Царь посадил Илью Муромца за его грехи, слова — (творчество?) в колодец тёмный и морил смертью, и его спасала, подкармливала тайно — жена царя (суть ясна: образ Надежды. Образ Любви — как Надежды этого мира!).
И там Илюша читал при свече — Евангелие, и дивился. Он — христианин, впервые узнаёт, что нельзя убивать, что это грех, и нужно подставить щёку…
А если насилуют детей и женщин? Русь-матушку?
И тут происходит бунт а-ля Иван Карамазов, в душе Илюши и в парадигме всей повести: мучительное раздвоение божьей правды. С одной стороны, Илюша, понимает, что Христос прав. С другой.. он бросает вызов — богу, говоря: «ты не прав, а правы те Голоса, которые Ты вложил в мою душу.»
Илюша становится как бы русской версией Жанны Д арк. Как только зло приходит на русскую землю, он забывает обиды и становится на защиту русской земли: он — убивает злых.
Т.е. мы видим Илюшу Муромца, как боевое качество Красоты искусства и любви, чьи голоса — бунтуют против бога и мира, который априори — безумен, ибо в этом мире страшном, произошло расщепление божьей правды.
Это почти неразрешимый и солипсический вопрос бытия, его тупик: любовь и красота, добро — как бы обречены на смерть и непонимание.
Или всё же.. есть шанс, если голоса в душе Художника, голоса — в душе Любящего (Надежда), услышат — все люди, и красота станет всеобщим законом, любовь станет всеобщим законом, и не будет уже смерти и раздвоенности божьей правды?
Мне интересно.. когда пройдёт это тысячелетнее заблуждение и морок, и люди отделят от понятия — Мораль, любовь и духовность, которые они преступно смешивали до этого, и законом человеческого бытия станет не мораль, не истина и норма, которые априори увечны, но — Любовь!
Так вот, милый ангел-горбун, хочет нарисовать Илюшу Муромца в этом тёмном колодце, с евангелием. Очень художественно...Но мне почему-то кажется, что он не удержится и нарисует и там, в тёмных катакомбах колодца, — кошку, которая сидит на плече Илюши и её пушистый хвостик словно бы вхолостую листает Евангелие, при свете свечи: хвостик кошки как бы гладит Евангелие.. словно бы намекая, что даже эту небесную книгу, можно прочитать не умом, не глазами, не «человеческим», а всей суммой любви: к человеку, миру, к животным, к искусству.
Выбор за нами: увидим ли мы вовремя, в любви ли своей, в раненой красоте мира, чувства.. не падшее и грешное существо, от которого нечто лживое и тёмное в нас (мораль, эго, сомнение), порываются отречься или изувечить, или мы примем эту раненую и падшую красоту, горбатую красоту, которая в нашем сердце вновь станет — дивным ангелом?
87 понравилось
