Melmoth the Wanderer

Тысяча волн может обрушиться на потерпевшего кораблекрушение, но он ощутит их все, как одну.

Я гулял один — был чудесный лунный вечер. Я видел, как лунный свет струится сквозь листву деревьев, но мне казалось, что передо мной не деревья, а стены. Стволы их были словно из адаманта, и сомкнутые ветви их, казалось, говорили: «Теперь тебе никуда от нас не уйти».

— Глупыш, неужели ты считаешь меня таким плохим художником, что я должен подписывать под изображенной мною картиной ее название?

Я ищу его повсюду. Желание еще раз встретиться с ним превратилось в страсть, которая все разогревается, — без этого для меня больше нет жизни. Тщетными оказались и последние мои поиски, когда я поехал в Ирландию, узнав, что он родом оттуда. Быть может, последняя наша встреча будет в...

...так слова наши кажутся мелкой монетой рядом с тою, что из золота высокой пробы чеканят взгляды, идущие прямо из сердца...

... Память постепенно возвращалась к нему, чувства просветлялись по мере того как повелитель их, разум, постепенно утверждался вновь на покинутом им престоле.

Когда душа охвачена одной всепоглощающей страстью, мы особенно остро ощущаем нужду во внешнем возбуждении. И наша потребность в светских развлечениях тогда прямо пропорциональна нашему презрению к свету и тому, чем он занят.

Портрет этот изображал мужчину средних лет. Ни в костюме, ни в наружности его не было ничего особенно примечательного, но в глазах его Джон ощутил желание ничего не видеть и невозможность ничего забыть.

А когда больных не было и у нее не находилось предлога посещать ни господскую кухню, ни лачугу бедняка, когда несокрушимое здоровье всех ее земляков угрожало ей голодом, в ее распоряжении оставалось еще одно средство: если нельзя было укоротить ничью жизнь, можно было предсказывать людям будущее, прибегая для этого к заклинаниям и всякого рода чудодейственным средствам, к тем, что находятся за пределами нашего разумения.

радость потрясает нас сразу, а горе становится привычкой

Ваше солнце зашло, но у нас есть свое

Ужасы, которые мы видим на сцене, обладают неодолимой силой превращать зрителей в жертвы.

Как мало духа Христова в обители тех, кто называет себя братьями во Христе.

Узник, ежечасно мечтающий о свободе, менее подвержен апатии, нежели государь на престоле своем, окруженный лестью, сладострастием и пресыщением.

Если нет правды в религии, то, значит, ее вообще нет на земле! Страсть и та превращается в обман чувств, если она не освящена мыслью о боге и о грядущем. Бесплодие и сухость сердца, которые не дают взрастить в нем веру, не могут не быть враждебны нежности, и великодушию. У того, у кого нет бога, должно быть, нет и сердца!

Таков удел всех тех, кто хочет сразу же перейти из одного мира в другой; это немыслимо, холодное море залегло между пустыней и обетованной землей, и преодолеть пространство, разделяющее два столь непохожих друг на друга мира — мир религии и мир человеческих страстей — без борьбы с собой, без приглушенных в глубине души стонов так же нелегко, как нелегко без страданий переступить порог, отделяющий жизнь от смерти.

Увы! Она не знала, что только люди бессердечные и начисто лишенные воображения считают себя вправе пользоваться всеми благами жизни и что наслаждаться ими способны только они одни.