Поля Елисейские

Toccata написала прекрасный отзыв о "Полях Елисейских" В.С. Яновского, начав его с точной ноты: цитаты о "рапорте" и " отчёте". Присоединяюсь.
"Поля Елисейские" - вторая прочитанная мною в этом году книга о русской литературной эмиграции первой волны во Франции. Первая - "Грасский дневник" Галины Кузнецовой. Те же время, место, люди, а какая громадная разница. Воспоминания Кузнецовой - "пространство умолчания". Всё живое, но на всём покров недоговорённости. Впечатление, как будто "Грасский дневник" был написан для читателей, которые и так всё знают и даже больше и лучше... Действительно, зная об обстоятельствах жизни И.А. Бунина и его ближайшего окружения, такой подход можно понять. Но при этом ценность "Грасского дневника" вызывает сомнение (у меня).
У Яновского в "Полях Елисейских" всё живо, ярко, краски выбраны мастерски сообразно описываемой личности. Талантливые, страстные, умнейшие люди живут и пишут в странных, искусственных условиях эмиграции, преодолевая нищету и самую страшную для писателя и поэта трагедию - отсутствие читателя.
О самом себе В. С. Яновский пишет немного, в основном - в связи с событиями жизни эмиграции и своих героев. При этом совершенно отчётливо проступает облик этого человека - сильной личности, тонкого и неравнодушного наблюдателя с нестандартным отношением к истории, литературе, творчеству и судьбам русских писателей, оказавшимся в эмиграции. Малочисленных упоминаний достаточно, чтобы представить и внешний облик автора. Это напоминает приём, которым иногда пользуются живописцы, помещая свой автопортрет в изображённой толпе героев исторических сцен.
Ещё: в разных воспоминаниях о М. И. Цветаевой встречается не расшифрованная мысль о том, что именно ей было труднее, чем другим писателям жить в условиях, которые задавала эмиграция. Из страниц "Полей Елисейских", посвященных М.И. Цветаевой становится ясно, что по своему характеру эта талантливейшая женщина не была приспособлена к выживанию, где бы то ни было... Оценка личности Цветаевой и её семьи дана Яновским жестко, читать эти страницы жутковато и больно, но внутреннего протеста, как это бывает, не возникло. ( Это один пример, тогда как в книге описаны десятки судеб.)
Очень захотелось почитать Бориса Поплавского, которого В. С. Яновский высоко ценил и, видимо, любил. Это возможно, т.к. изданий Б. Поплавского в России много. А вот почитать самого В. С. Яновского в ближайшее время не получится: кроме "Полей..." ничего нет.

Имя Василия Яновского мне было совершенно незнакомо. Наводку получила от Сергея Довлатова, читая книгу его филологических заметок «Блеск и нищета русской литературы».
Привлек мое внимание в первую очередь тот факт, что Яновский одно из своих произведений посвятил разработке темы предпочтения Христу Вараввы, но тогда, ни читатели, ни критики не удостоили повесть особым вниманием. А Пер Лагерквист через несколько десятилетий получил Нобелевскую премию, в том числе и за роман «Варавва». Сравнить оба произведения и сделать собственный вывод о справедливости обиды Яновского не получится, - сам автор говорит о своем затерянном детище.

По счастью, Яновского в его книге воспоминаний предельно мало, что делает книгу более привлекательной. Гораздо интереснее, когда человек рассуждает о ком-либо другом, чем о себе любимом.

В книге автора много персонажей, малоизвестных или совсем неизвестных мне, но наряду с ними Набоков, Бунин, Цветаева и др.
У Яновского есть хорошее качество – ему удается цепко и точно сформулировать и донести то главное, что есть в каждом из встретившихся ему в жизни. И хотя говорит он в том числе и о качествах непривлекательных, это не вызывает неприятия и не кажется лишним, - ведь не бывает идеальных людей, а откровенная, но не порочащая оценка лишь усиливает доверие к автору.
Есть и еще одна немаловажная, а может быть и основная проблема в биографии его героев, - все они представители литературной эмигрантской среды, люди, потерявшие в результате событий 17 года практически все. И понять их обиды пусть сложно, но нужно. Отсюда и то, что происходило в дальнейшем. Меня не покидали мысли о ненужности и бесполезности многого из того, что они делали. Зачастую это напоминало сизифов труд или последнее трепыханье запутавшейся в паутине мухи. А что им оставалось?! Ведь сколько их, не сумевших ни обрести новой родины, ни пустить корни на Западе, так и оставшихся там даже не бедными родственниками, а всего лишь квартирантами.

Я не иконы пишу, а рапорт, отчет для будущих поколений…

Но пусть не пугают будущие поколения «рапорт» и «отчет» - таланту Яновского-мемуариста можно только позавидовать: черты лиц и характеров, подмеченные им, переданы в таких примечательных выражениях, что невольно зачитываешься, будь упомянутые герои сугубо литературными, выдуманными, а ведь они – всамделишные, существовавшие, они – прозаики и поэты! Которым, как оказалось, ничто человеческое было не чуждо, потому «иконы» Яновскому не удались, в самом деле; к этому он, впрочем, и не стремился, задав тон всей площади «Елисейских полей» вольтеровским: «Об умерших – только правду». Полагаешься на откровенность автора и – теряешь – за ним сотоварищи вслед – российскую почву под ногами.

- Господа, вот отворяется дверь и входит согбенный живой Чехов с очередным материалом... осведомляется, принимает ли редактор...
Надо было найти воображаемую ответную реакцию; все хохочут и подсказывают:

• Опять старый черт приплелся со своими рассказами!

По одному этому кусочку уже можно вообразить царившую в стане русской эмиграции атмосферу: интеллигентные нищеброды, зависевшие от одних себя и немногих меценатов, проталкивающие свои стиши, романчики и повестушки в недолговечные журналы, держащиеся на плаву по воле иных энтузиастов… Я нарочно взяла эту ироничную нотку, подготовляя потенциальных читателей к похожей – у Яновского; он часто так и ироничен, и грубоват, но вдруг – «мальчики»:

Россия еще долго будет питаться исключительно эпигонами. Ей нужна детская литература для хрестоматий.
Вероятно, минет столетие, прежде чем СССР опять станет Европою; лишь тогда Россия «откроет» своих мальчиков, никогда не прерывавших внутренней связи и с Европой, и с родиной. Для эмигрантской поэзии этот срок наступит раньше.

Дай Бог, чтоб пророчества Яновского сбылись в полной мере: помню, как открыла для себя ту, эмигрантскую поэзию, показавшуюся необычайно свежей, в нищете своей - щедрой, ностальгически чувственной – словом, особенной. И вот эти «мальчики» - за картами и «винцом», на заседаньях клубов, в редакциях и домашних халатах… А если памяти автора хватило на советских «гастролеров», можете представить, сколь она богата – на завсегдатаев:

В первом ряду устроились бонзы: Мережковский, Гиппиус, Адамович... Червинская пыталась разрешить вековую задачу - оказаться и тут, и там. Ларионов в самый ответственный момент норовил закурить папиросу, что раздражало Поплавского, вообще ненавидевшего «жуликов» и завидовавшего им.
Я в это утро на Marche aux Puces купил зеленовато-голубой, почти новый костюм, и был занят рукавами: слишком длинные, сползали.
Не знаю, о чем думала жена Вильде, пока нас устраивали и дважды снимали, но она отнюдь не улыбалась. А теперь, рассматривая эту фотографию в 9-10 номере «Чисел», я дергаюсь от боли: совершенно ясно, что все обречены, каждый по-своему...

Цитирую довлатовское предисловие ко второму изданию «Полей Елисейских» - «бесспорно принадлежит к числу самых талантливых, глубоких и уж во всяком случае - наиболее оригинальных прозаиков первой эмигрантской волны».

Василий Яновский вынес из России «ровно столько, чтобы отравить себе безмятежное существование на трезвом Западе» и навсегда остаться глубоко русским человеком, сохранившим верность великой русской культуре и русскому языку, тому «звучному и варварскому, мощному и необъезженному языку», на котором написаны лучшие его произведения.

Выброшенное и потерянное «незамеченное поколение», которые вроде бы и умные и талантливые, а в итоге оказались никому не нужны. В этой истории нет, какой–то объективной оценки, анализа сложившихся обстоятельств и непредвзятых портретов. Книга описывает людей ровно так, как их видел автор. Иногда зло, жестко и может быть совсем необъективно, иногда несколько снисходительно, но чувствуется что только так, как видел, ощущал и воспринимал Василий Семенович.
Повествование строится как рассказ об общих знакомых, которые в какой-то момент пропали из виду, но, безусловно, читатель по умолчанию должен их всех знать как и общую обстановку эмигрантского Парижа. Из-за того, что не все имена были до этого мне знакомы, приходилось параллельно искать дополнительную информацию (например, не знала, что Набоков печатался под псевдонимом «Сирин»). Самого же автора на страницах книги практически нет, редкие упоминания скорее в контексте его взаимоотношений.
Тему выживания эмигрантов за границей многие авторы поднимали, многие из них также лично прошли через это. Невозможность найти работу, невозможность печататься, общая тьма и беспросветность, и полное отсутствие какой-либо перспективы.
Особенно интересно было отношение к тем, кто возвращался обратно, хотя нет, уже не обратно – в СССР и к тем, кто сотрудничал с Муссолини и Гитлером. Чтобы понять и это отношение, и может быть и некоторую злость (которую многие заметили в своих рецензиях) надо пройти и прочувствовать то, через что прошли они. Иначе все это остается чужими словами, может быть яркими и громкими, но не выходящими за страницы книг.
А еще теперь очень хочется познакомится с творчеством Б.Ю. Поплавского, складывается впечатление, что он был очень необычной личностью, писавшей незаурядно.
И все же грустно осознавать, что если бы, то сколько бы они смогли написать. А может быть для того, чтобы творить им и нужны были эти нечеловеческие условия?

Прозу Яновского я не воспринимаю, хотя, например, замысел «Портативного бессмертия» интересен (чем-то роман перекликается с «Прачечной человеческих душ» Питирима Сорокина, только у того благодаря «умороду» люди приобретают необычные способности, а у Яновского людей нравственно исправляют «лучами»). Но по манере письма – это не мое чтение.
А вот мемуары Яновского довольно интересны, хотя довольно злы и написаны в несколько необычной для эмигрантских воспоминаний манере. Поколение другое, другой круг (и «Круг»). Тем и любопытны.
Русский литературный Париж 1930-х. Апогей и начало конца творческой эмиграции из исторической России. Предчувствие и ожидание новых бед.
Галерея портретов, иногда исполненных несколько мизантропически. Поплавский (по поведению, да и по текстам место ему не хватило в сумасшедшем доме). Фельзен (честный и благородный еврей, погибший от рук нацистов).Г.Федотов (эклектичный публицист, пытался совместить демократию с православием; «крепких» умов в русской среде так и не появилось!). Фондаминский (орговик, много комиссарил, в годы смуты в прямом смысле, был, впрочем, весьма полезен м делал людям хорошее, хотя и не всем). Мережковский с Гиппиус (изображены как карикатурные манекены, Мережковскому-плагиатору автор не мог простить заигрывания с Муссолини и одобрения вторжения немцев в Россию, пусть и советскую). Георгий ИвАнов описан очень зло и представлен монстрообразно, отдается дань стихам, но, скорее всего, поза принята за сущность. Одоевцева упоминается, но всерьез не принимается, а ведь она написала такие наивно-добрые воспоминания, в том числе и о «берегах Сены». Бунин (описан иронично, как элемент отжившей патриархальной среды со стародавними литературными вкусами и эпигоном писателй 19 века, не способный к абстрактному мышлению).
Ну, много есть малоизвестных нашему читателю фамилий, литераторов второго-третьего ряда.
На ком еще стоит остановиться. Краткий набор «философов»: Бердяев с тиком, Шестов, который никого не обидел, европейский Степун, сотрудничавший с немцами Вышеславцев. Все такие «духовные».
Несколько встреч с «дурёхой» Цветаевой. Ехала она в Союз на верную смерть, ее сын-вундеркинд характеризуется отрицательно. Ловкий художник Анненский… Алданов, забиравший под свои бесконечные строки дефицитный листаж. Керенский с Милюковым, последний оказался хорошим издателем.
Грустно все, в общем. Потеряли Родину, а потом не жили, а доживали: чудили, ссорились, ностальгировали, надеялись – напрасно! Впрочем, более молодое поколение эмигрантов в потере России не виновато, оттого их судьбы выглядят еще драматичнее. Большую волю нужно было иметь, чтобы прожить и выстоять горькую эмигрантскую жизнь. Многие падали и ломались, а вот Яновскому удалось удержаться на ногах; уже поэтому его мемуарам стоит отнестись внимательно.

Мне, современному жителю современной России то, о чем он пишет кажется театром пантомимы. Несколько десятков людей очень заняты: что-то берут, поднимают, передают друг другу, носят, выбрасывают. Зрители-то видят, что они заняты ничем, в руках пусто, но жизнь на сцене кипит. Так и эти парижане: у них нет ничего, ни золота, ни нефти, ни акций, вообще ничего, никаких активов, снимающий комнату с отдельным сортиром считается состоятельным человеком. А какие кипят интриги, заключаются союзы, совершаются предательства! Вокруг чего же? У них ведь не было досуга крутить все это чисто для развлечения. Я думаю, что все это - о власти. Как они вывезли из России эту матрицу - Писатель владеет умами - так и продолжали ее реализовывать, несмотря на то, что писало-то уже десять человек для ста. И, как пишет Яновский, эти немногочисленные сто читателей "вымерли раньше писателей". А равнодушный Париж шумел вокруг.

Как-то это все выглядит так неряшливо, нездорово... Могу сравнить - уж простите - со ставкой Гитлера в апреле 45-го. Крутятся какие-то безумные шестерни, стучат пишмашинки, но на самом-то деле - это уже все, тупик, конец. Так и хочется сказать этим молодым поэтам: "Хватит, расходитесь, никто вас не знает и не узнает, никому вы не нужны". Прочитают их законные 50 человек, да через сто лет филолог-археолог что-нибудь извлечет на свет. Я не говорю, про зубров, вроде Адамовича или Ходасевича, а о тех, кого вывезли из России 10-11-летними. Вот их трагедию - жизнь, потраченную ни на что - наблюдать тяжело.

И все эти интриги, непорядочность, саморазрушение выглядят особенно гротескно, когда знаешь, что все это ради 10 франков и внимания ста человек. В Петербурге такие страсти были уместны, а в эмигрантском Париже - отталкивающи. Точно как пишет Яновский:

Добавить тут нечего.

Литературный эмигрантский Париж – осколки Серебряного века, незамеченное поколение – живут на страницах этой книги. Фамилии, фамилии, фамилии неизвестных людей, которые в других текстах и справочниках оставались просто фамилиями – наконец-то обрели для меня жизнь, стало понятно, кто есть кто.
Автор вроде бы не принадлежит ни к одному из литературных кружков, поэтому о всех пишет ровно, но метко и ярко. О ком зло – так это о Мережковском и Гиппиус, за их «роман» с режимом Муссолини и проч.
Люди, которых волна выбросила на чужой берег, могли бы – и стали – чернорабочими, таксистами, красильщиками. Кому-то повезло больше – они стали врачами (как Яновский), адвокатами. Кто-то вывез капитал и зажил неплохо. Кто-то помогал тем, кто оказался без денег. Но всех этих людей объединяет желание не утратить, придумать, не забыть смысл. Они, может быть, таксисты. Но они ещё и писатели. Они договорились сохранить культуру, которую вывезли из России. Может быть наивно и самонадеянно. Но думается мне, что это был для них единственный способ не оскотиниться, невзирая на условия жизни. Перейти из материального плана (на котором всё посредственно, нет пишущей машинки и один туалет на весь этаж) на духовный уровень, и, как в гостиных Петербурга, обсуждать привычные темы.