Степь

Русский человек любит вспоминать, но не любит жить...

Есть счастье, да нет ума искать его

И мысль, что он обыкновенный человек и что жизнь его обыкновенна, обрадовала и подбодрила его.

Секретарь вздохнул, укоризненно поглядел им вслед и стал убирать бумаги.

Всё, о чем я теперь мечтаю и что мне теперь кажется невозможным и неземным, в сущности очень обыкновенно, — думал Рябович, глядя на облака пыли, бежавшие за генеральской коляской. — Всё это очень обыкновенно и переживается всеми...

«За весь день ей приходилось жевать только два раза: покушала у переплётчика немножко клейстеру, да в одном из трактиров около прилавка нашла колбасную кожицу — вот и всё. Если бы она была человеком, то, наверное, подумала бы: «Нет, так жить невозможно! Нужно застрелиться!»

в мужчине главное не красота, а ум...

Скоро он уснул, и последней его мыслью было то, что кто-то обласкал и обрадовал его, что в его жизни совершилось что-то необыкновенное, глупое, но чрезвычайно хорошее и радостное

Там хорошо, где нас нет: в прошлом нас уже нет, и оно кажется прекрасным.

Володе приятно было сидеть, не двигаться и прислушиваться к тому, как мало-помалу наступал вечер.

На мгновение в груди Рябовича вспыхнула радость, но он тотчас же потушил ее, лег в постель и назло своей судьбе, точно желая досадить ей, не пошел к генералу.

Ему было невыносимо стыдно, так что даже он удивлялся, что человеческий стыд может достигать такой остроты и силы. От стыда он улыбался, шептал какие-то несвязные слова и жестикулировал.

— Ты, Каштанка, насекомое существо и больше ничего. Супротив человека ты всё равно, что плотник супротив столяра...

— Надо, Володя, быть ловким, любезным, милым, а таким можно сделаться под влиянием только женского общества.

Молчат и любят уединение только очень гордые люди.

... он чувствовал сильное желание видеть Нюту (так Шумихины называли Анну Федоровну), слышать ее смех, шорох ее платья... Это желание не походило на ту чистую, поэтическую любовь, которая была знакома ему по романам и о которой он мечтал каждый вечер, ложась спать; оно было странно, непонятно, он стыдился его и боялся, как чего-то очень нехорошего и нечистого, в чем тяжело сознаваться перед самим собой...

Ум хорошо, а два лучше. Одному человеку бог один ум дает, а другому два ума, а иному и три... Иному три, это верно... Один ум, с каким мать родила, другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче. Помирать-то... А помрем все как есть.

О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море да в степи ночью, когда светит луна.

Вы сами виноваты. Не нужно быть бараном...

Грусть подкрадывалась к ней как-то незаметно и овладевала ею постепенно, как потемки комнатой.