Дневники

Я никогда не был влюблен в женщин.

Одно сильное чувство, похожее на любовь, я испытал только, когда мне было 13 или 14 лет; но мне не хочется верить, чтобы это была любовь; потому что предмет была толстая горничная. Притом же от 13 до 15 лет — время самое безалаберное для мальчика: не знаешь, на что кинуться, и сладострастие в эту эпоху действует с необыкновенной силою.

В мужчин я очень часто влюблялся, 1 любовью были два Пушкина, потом 2-й — Сабуров, потом 3-ей — Зыбин и Дьяков, 4 — Оболенский, Блосфельд, Иславин, ещё Готье и многие другие... Я влюблялся в мужчин, прежде чем имел понятие о возможности педрастии, но и узнавши, никогда мысль о возможности соития не входила мне в голову.

Странный пример ничем необъяснимой симпатии — это Готье. Не имея с ним решительно никаких отношений, кроме по покупке книг. Меня кидало в жар, когда он входил в комнату. Любовь моя к Иславину испортила для меня целые 8 месяцев жизни в Петербурге. Хотя и бессознательно, я ни о чём другом не заботился, как о том, чтобы понравиться ему.

Все люди, которых я любил, чувствовали это, и я замечал, им тяжело было смотреть на меня. Часто, не находя тех моральных условий, которых рассудок требовал в любимом предмете, или после какой-нибудь с ним неприятности, я чувствовал к ним неприязнь; но неприязнь эта была основана на любви. К братьям я никогда не чувствовал такого рода любви.

Я никогда не забуду ночи, когда мы с Дьяковым ехали из Пирогова, и мне хотелось, увернувшись под полостью, его целовать и плакать. Было в этом чувстве и сладострастие, но зачем оно сюда попало, решить невозможно; потому что никогда воображение не рисовало мне любрические картины, напротив, я имею страшное отвращение.

— Лев Толстой, дневниковые записи 1851 года.