52 Reasons to Hate My Father

— Ну, то, что я хотел делать, не совсем принято для двух людей, которые работают вместе и могут продолжить работать и дальше. Это может внести некую неловкость в их взаимоотношения.
Я киваю, притворяясь, будто тщательно обдумываю его слова.
— М-м-м х-м-м. Понимаю. Та еще проблема.
— А с другой стороны, — Люк прижимает мою руку к своей груди, — кое-кто сказал мне однажды, что я слишком много думаю. И что мне стоит научиться просто плыть по течению. Прекратить париться по поводу и без него.
— Этот кто-то кажется очень мудрым человеком, — подмечаю я, не особо стараясь скрыть появляющуюся улыбку.
— Она может быть мудрой, — вслух размышляет он.
— Ладно, а хочешь узнать, что думаю я? — спрашиваю у него.
Но мне так и не выдается шанса ответить. Как и шанса закончить мысль, потому что его руки неожиданно оказываются на моих щеках. Они направляют мое лицо к его. Наши губы соприкасаются. Он целует меня, сперва нежно, затем с каждой секундой все углубляя поцелуй. И хотя меня опьяняет его запах, его вкус, его прикосновения, почему-то я не могу отделаться от тревожной мысли. Что-то кажется неправильным. Это не я целую его в ответ. А кто-то другой. И я так больше не могу. Не могу быть кем-то другим.
— Погоди, — говорю, отталкиваясь от его груди и выскальзывая из объятий.
Его лицо становится обеспокоенным.
— Что не так? — спрашивает он, немного задыхаясь.
Я стягиваю с себя парик, срываю резинку с волос и неистово мотаю головой. Все продолжаю ею мотать, пока неспеша, зато с уверенностью, не начинаю чувствовать себя вновь самой собой. Пока рядом с ним не остаюсь только я. И никого другого.
— Вот так, — говорю я со вздохом. — А теперь можешь повторить еще раз?
Он улыбается и наклоняется ко мне. Я закрываю глаза. На этот раз, когда наши губы соприкасаются, я растворяюсь в нем. Вся моя пылкость и страсть переходит к нему. А его терпение и искренность — ко мне.
Мы воевали месяцами, как заклятые враги, разделенные одним человеком. Одним королем. Полагаю, в происходящем есть доля разумного, поскольку то, что прежде разделяло нас, теперь сводит нас вместе.
И пусть мы можем различаться как день и ночь, черное и белое, правильное и неверное, но вместе мы создаем две стороны целого. Вместе мы уравновешиваем друг друга.

Вдруг все обретает смысл. В одно сокрушительное мгновение все становится ясным. Вот почему он продолжает жениться на тех, кого не любит. Почему считает, что лучше держать каждого на расстоянии вытянутой руки. Если не впускать никого в сердце, то тебе не сделают больно. Если никого не любить, то не найдется такого человека, который из-за своей смерти забрал бы частичку тебя вместе с собой.
И затем меня поражает тревожная мысль.
Но я же сама чуть не погибла.
Около пяти месяцев назад. В автомобильной аварии. Аварии, с которой все началось. Эти пятьдесят две работы. «Программа по оздоровлению».

Ну вот, кажется, и все. Конец дороги. Или начало, зависит от того, как на это посмотреть. Ты вообще мог подумать, когда мы впервые встретились, что все закончится именно так?
Давай, будь честен. Когда ты увидел, как меня в том платье-чарльстон стошнило на Брюса, ты тут же влюбился в меня по уши, так ведь? Я знаю, ты посмотрел на меня, на мой перекошенный парик, на макияж в стиле клоуна и подумал: я заполучу эту девчушку во что бы то ни стало.
Что ж, поздравляю. Люк Карвер. Ты добился своего. Я твоя... официально.

— Здесь закрытый ящик. То, что мы ищем, должно быть внутри. Но я не могу открыть его.
— А ты не можешь вскрыть замок? — спрашивает он.
— Вы только послушайте мистера Паиньку, — шучу я. — Подбадривает меня вскрыть замок.
— Что тут поделаешь? Ты оказываешь на меня плохое влияние.
— Или хорошее.
Он смеется.
— Так что, сможешь взломать?
— Нет! — кричу я в ответ. — Я не знаю, как взламывать замки. А ты?
— А ты как думаешь?
— Хочешь сказать, вас не учат этому в колледже? — высокомерно спрашиваю я.
— Должно быть, в тот день я болел.

– Новый парень? – ехидно предполагает Люк.
Не могу не засмеяться от его голоса. Он не игривый и веселый, как у Роландо, когда тот задавал мне такой же вопрос. Более злорадный.
– Нет. Просто друг, – отвечаю, пристегиваясь ремнем безопасности. – Я ведь могу заводить друзей? Или это против правил?
Люк ворчит и качает головой, явно не желая вестись на мои уловки.
– Просто в следующий раз скажи мне, если захочешь вернуться домой с каким-нибудь парнем.
Я хихикаю, настолько смешно и гиперопекающе это звучит. Словно он ревнивый бойфренд.
– Ага, – говорю я, закатывая глаза. – Будь уверен, так и поступлю.

– Ты один поставил на то, что я продержусь дольше одного дня.
– И я выиграл, – не может он не вставить.
– Не в этом дело, – возражаю я. – А в том, что вся моя жизнь была такой. Люди ставили против меня. Никто и никогда ничего от меня не ожидал. Кроме неудачи. Иногда кажется, что весь мир словно с нетерпением ждет, когда я снова накосячу. И мой отец хуже их всех. Я всерьез думаю, что он придумал это соглашение – все эти пятьдесят две работы, – только чтобы посмотреть, как я проваливаюсь с треском.
– Возможно, – признает он, отталкиваясь от фонаря и подходя ко мне, – а может, ты никогда не добивалась успеха именно потому, что ты думаешь, что никто от тебя этого не ожидает.

— Я буду работать в роли советника для компании. Но это существенно сократит мои рабочие часы и у меня появится гораздо больше свободного времени.
— Для чего? — спрашиваю я.
Он обводит комнату взглядом, словно впервые видит ее.
— Ну, для начала — для этого.
Сбитая с толку, я следую за его взглядом, чтобы найти ответы.
— Для того чтобы разговаривать с моими детьми, — поясняет он. — Проводить с ними время. Быть рядом.
Теперь внезапно и я с тем же успехом вижу эту комнату, словно впервые. Весь дом, на самом деле. Пытаюсь представить, каково будет жить с отцом под одной крышей, ходить по одним коридорам, спать в комнате через две двери от его. Но, если честно, просто не могу это вообразить. Эта идея слишком далека и непонятна. Как иностранный язык, который я не могу понять и уж тем более говорить на нем.
Но опять же, мне пришлось несколько лет прожить во Франции, чтобы научиться говорить на французском. А чтобы понять испанский, пришлось все детство расти в обществе Горацио. Новые языки нельзя просто взять и схватить налету. Для этого нужно время. Терпение. Готовность изменить свое восприятие о том, что и так уже знаете.
И впервые за восемнадцать лет эта готовность — нечто такое, что становится общим между моим отцом и мной.
Медленно я опускаюсь обратно на диван. На этот раз, однако, я не пытаюсь сесть на другой конец — так далеко от отца, насколько возможно. Но и не решаюсь сесть непосредственно рядом с ним. Вместо этого выбираю место где-то посередине. На полпути между тем, кем я являюсь, и тем, кем надеюсь стать.
Потому что это не какой-то там фильм со счастливой концовкой, в котором я бросаюсь в объятия отца под нарастающие аккорды радостной музыки. И не какая-то глупая передача по телевизору, снятая с целью посочувствовать моему отцу ввиду его последних стараний в бизнес-сфере.
Это реальная жизнь.
А в реальной жизни в мгновение ока ничего не меняется.
Но откуда-то нужно начинать.

Я смогу вернуть своего отца, просто утаив от него эту информацию. Я могу уничтожить единственное, что не дает ему сблизиться со мной. Со всеми нами. Если бы я никогда не согласилась на эту кажущуюся бесконечной серию низкооплачиваемых работ, то не подслушала бы разговор между ЛяФлером и его сторонниками. Может, это был какой-то грандиозный план Вселенной, созданный с целью показать мне выход. Показать свет в конце туннеля.
И теперь все, что мне остается — идти к нему.
Но как бы отчаянно я ни хотела в это поверить, кое-что не сходилось. Как для послания Вселенной уж больно оно выглядело обманчиво. Разве сообщения Вселенной не должны быть ясными и неподкупными?
Удержание этой информации от моего отца просто для того, чтобы он был рядом в моей жизни, было ничем иным, кроме как пресловутой махинацией. Мне ли не знать об этом. Многие годы я пользовалась этим навыком.
С другой стороны, может, таким образом Вселенная старается доказать мне, что я все еще желаю свет в конце туннеля. Что меня все еще заботит его наличие. Что я еще не сдалась.
Может, настоящее хорошее состоит в понимании того, что хотя у меня есть пятьдесят две причины ненавидеть своего отца, мне нужна только одна причина любить его.
И, возможно, эта причина не значится в списке. О ней не написано в книге. И ей не посвящена статья журнала. Может, эту причину нельзя опубликовать, как удаленную главу из истории моей жизни. Или, что еще лучше, главу, которую еще даже не написали.
И я точно знаю, что хочу увидеть в той главе. Кем меня должны запомнить.
Девушкой, которая спасла работу своего отца, несмотря на все причины, склоняющие ее этого не делать.
Потому что именно так поступают члены семьи.

– Не говори о том, чего не понимаешь, – рычу я. – Думаешь, только потому, что твой отец ушел, ты вырос в бедности и тебе удалось заработать степень по психологии, тебе известно все обо мне и моей жизни? Ничего ты не знаешь! И даже не понимаешь, какой ты лицемер!
– Это я лицемер?– выпаливает он в ответ.
– Да! – гремлю я. – Нельзя идеализировать моего отца и ненавидеть меня в одном предложении. Разве ты не видишь, насколько это противоречиво? Я такая, какая есть, из-за моего отца. Он сделал меня такой. Все, перед чем ты преклоняешься, – его рабочая этика, его одержимость работой, его беспристрастность – повлияло на меня. Ты действительно хочешь знать, каково расти в таких условиях? – Я понижаю голос, но напряженность никуда не уходит. – Я расскажу тебе. Приходится учиться играть в пул с дворецким, в футбол – с садовником, а в покер – с водителем. Потому что никого больше нет рядом, кто бы мог развлечь тебя. По возвращению из школы домой ты показываешь свои рисунки горничной. А Рождество празднуешь с няней, дни рождения – с какой-нибудь девчонкой, нанятой для того, чтобы в костюме диснеевской принцессы постучать в твою дверь с охапкой подарков. Ты не единственный, кто вырос без отца, знаешь? Но тебе хотя бы не пришлось провести свою жизнь, задаваясь вопросом о том, когда он войдет через дверь и на сколько останется. Не пришлось лежать ночью в кровати, подсчитывая количество слов, что он сказал тебе во время последнего звонка из Японии, после чего тихо радоваться, когда их оказалось аж на три больше, чем в прошлый раз.
Люк опускает взгляд. Его дыхание кажется спокойнее. Не такое прерывистое, как несколько минут назад. Но мое вот похоже на торнадо. Я берусь за ручку чемодана и начинаю тянуть его в сторону двери, останавливаясь ненадолго, чтобы напоследок посмотреть в сторону Люка.
– Тебе стоит быть благодарным за то, что твой отец ушел и больше не вернулся

– На этом все. Просто подумала, что стоит поделиться. Надеюсь, ты не скучаешь в офисе. Увидимся вечером.
Я еще раз нажимаю на кнопку записи и начинаю загружать видео на Video-Blaze.com. Но когда у меня спрашивают, действительно ли я хочу его отправить, что-то останавливает меня от мгновенного нажатия «да», как я поступала раньше. В этот раз мне действительно нужно подумать над вопросом.
Действительно ли я хочу отправлять его?
И затем этот вопрос запускает целую лавину второстепенных вопросов и переживаний.
Не кажусь ли я слишком взволнованной в этом видео?
Может, мне стоит перезаписать его и немного поумерить пыл?
Не хочу, чтобы Люк считал, будто мне нравится работать с трупами.
А что, если он подумает, что я страдаю чем-то типа некрофилии?
Может, мне вообще стоит просто удалить его.
– Так, стоп! Хватит! – наконец приказываю я себе, отбрасывая ненужные мысли. Я поворачиваюсь к миссис Шмерти: – Что думаете, миссис Шмерти?
Я замолкаю и жду.
– Вы правы, – подтверждаю я с напряженным кивком. – Мне просто нужно отправить его и перестать мучиться.
Я нажимаю «да» на телефоне и кладу его обратно в сумку.
– Не совсем понимаю, к чему вы клоните, – отвечаю я миссис Шмерти на ее неозвученный вопрос.
– Нет! – восклицаю я в ужасе, бросая в ее сторону насмешливый взгляд. – Ничего подобного! Да он даже не настолько симпатичный. То есть чисто с формальной точки зрения. Он стажер.
Кажется, миссис Шмерти хмурится в ответ. Будто не верит ни единому моему слову.
– Что ж, мне жаль, что вы так подумали, – ехидно отвечаю я. – Но чтоб вы знали, накаченное тело – не единственный критерий, которым я руководствуюсь в отношениях.

Я не могу не задаваться вопросом, что случилось с остальными розами в том букете. На чьем кухонном столе они сейчас стоят? Какой была реакция, когда их дарили? Они заслужили объятий? Поцелуя? Больше, чем поцелуя?
Нет. Определенно, нет.
Как по мне, Люк не кажется одним из тех парней, которые делают подобные вещи на первом свидании. Он слишком... даже не знаю... порядочный.
Но, несмотря на мои убеждения, я понимаю, что все-таки резко достаю свой телефон и перепроверяю время отправленного им вчера видео: 22:10. Всего два часа спустя после того, как он уехал из «Цветочного магазина Морти».
– Ха! – громко выкрикиваю я, заставляя Шефа Клемента обернуться от своего места для готовки и посмотреть на меня забавным взглядом.
Я зарываюсь с головой в телефон, пряча невольную улыбку за его экраном.
Спустя два часа, да?
Наверное, его свидание было действительно ошеломительным.

Субботним утром я пересматриваю видео-сообщение от Люка три раза. Мне хочется смеяться от того, как он нервничает и как ему неудобно перед камерой. Такое его поведение вроде как очаровательно.
Но, по большей части, я пересматриваю его потому, что не могу до конца разобраться, что же он имел в виду, говоря, что тем вечером хорошо повеселился и все это благодаря мне.
Имел ли он в виду, что хорошо провел время, доставляя со мной цветы, и был благодарен за это? Или же он отлично повеселился на свидании и благодарен за то, что я помогла к нему подготовиться? Почему мужчины должны быть столь чертовски уклончивыми? Почему они просто не могут взять и сказать, что, черт возьми, у них на уме и перестать скрывать свои эмоции за неопределенными заявлениями, которые невозможно расшифровать?

Люк заезжает на подъездную дорожку моего дома и выключает зажигание.
— Могу ли я проводить тебя до двери? — спрашивает он, чем вызывает у меня улыбку.
Не думаю, что кто-нибудь когда-либо раньше задавал мне такой вопрос. Он казался таким старомодным и милым. Но опять же, по сути Люк таким и был. Просто прежде я этого не замечала. Я была слишком сосредоточена на его недостатках. Недостатках, которые, вот неожиданность, даже не могу вспомнить.
— Конечно, — говорю я и выхожу из машины.
Мы идем молча. Слышны только наши шаги по тротуару. Тишина заставляет меня волноваться. Мне хочется сказать ему что-нибудь, но впервые с момента нашего знакомства у меня не находится слов.
В чем я уверена, так в это в своем желании: чтобы расстояние от подъездной дорожки до входной двери было в сотню раз длиннее, потому что мы доехали слишком быстро, и я ловлю себя на мысли о том, что хочу попросить его остаться.

Ну и что с того, что Люк идет на свидание? Почему меня вообще должно это хотя бы на капельку беспокоить? Не должно. Так что я не переживаю. И не буду.
Просто мне кажется, что ему стоило быть честным и упомянуть об этом. Знаете, еще тогда, когда просил меня о помощи с выбором того, что надеть. Детали такого рода довольно важны при выборе одежды. Если бы я знала, что одеваю его для свидания, то могла бы выбрать что-нибудь другое. Возможно, что-то менее сексуальное.
Но только потому, что на первом свидании вы не должны выглядеть чрезмерно сексуально. Вам стоит так одеваться, чтобы вас приглашали на свидания, но затем стоит немного сбавить тон. Ну, знаете, построить из себя недотрогу. Оставить свою пару с желанием большего. Все об этом знают. В своде принципов свиданий это что-то вроде правила номер один.

– О, черт! Я совсем опаздываю на открытие галереи. А моя подруга ждет меня. Она сказала, что встретится со мной возле главного входа. Как долго ехать отсюда до Сильвер Лэйка?
Но я не отвечаю на его вопрос. Я едва ли его слышу, потому что слишком поглощена одним местоимением.
– Она? – спрашиваю я в неверии и затем сразу жалею, что не держу рот закрытым, поскольку интонация вышла совершенно не такой, как планировалось. Теперь мой черед покашливать. – То есть, – продолжаю я, стараясь придать голосу надменный тон, – я не знала, что это свидание.
Люк неловко ерзает на месте, потирая ладони о свои новые джинсы.
– Оу, я не упомянул об этом?
Я качаю головой.
– О. Прости. Мне казалось, что упомянул. Точнее, это не совсем свидание. Вроде того. Вообще-то я не совсем уверен, так ли это. Я познакомился с ней на прошлой неделе в кампусе, и, знаешь, исходя из этого вроде как неизвестно, является ли оно им или нет...
Теперь он бессвязно бормочет, и мне действительно нужно заткнуть его. Ради нашего общего блага. Хотя все же больше для моего.
– Совершенно точно, что свидание, – поспешно отвечаю я. – И вообще, чем бы это ни было... это не моего ума дело. Тебе определенно пора уезжать, чтобы не... опоздать.
– Все нормально? – спрашивает он, потирая лицо.
– Конечно, нормально! – нетерпеливо лепечу я. – Даже больше, чем нормально! Я рада, что ты... ну знаешь, встречаешься. Или что ты там делаешь.
Ладно, предостерегаю я себя. Достаточно. Пора заткнуться.
Люк нервно посмеивается.
– То есть ничего страшного, если я уеду? Ты же сможешь кому-нибудь позвонить, да?
– О, конечно смогу, – щебечу я. – Я позвоню Кингстону. Он будет здесь в мгновение ока.
В мгновение ока?
О, боже, прямо сейчас я веду себя как придурошная. И каждое слово, что вылетает из моего рта, только усугубляет ситуацию. Мне нужно убраться отсюда. Мне нужно, чтобы он убрался отсюда.
Я хватаюсь за ручку, выхожу из машины и хлопаю за собой дверцей. Люк пересаживается на пассажирское сиденье, и по нему не скажешь, что он особо спешит.