Счастливая Москва

Одних мощей Градов имел трое: Евфимий-ветхомещерник, Петр-женоненавистник и Прохор-ветхопещерник; кроме того, здесь находились четыре целебных колодца с солёной водой и две лежачих старушки-прорицательницы, живьём легшие в удобные гроба и кормившиеся там одной сметаной.

Бывает старость как юность: ожидающая спасения в чудесной опоздавшей жизни.

Лишь живое познается живым, -...-, мёртвое непостижимо. Неимоверное нельзя измерить достоверным.

- А по-моему весь ум-зло! Весь труд-зло! И ум и труд требуют действия и ненависти, а от добра жалеть да плакать хочется..

Он узнал, что сила сердца питает мозг, а мёртвое сердце умерщвляет ум.

Он почувствовал, что ему ничего не жалко: значит окончательно умерло сердце. И в ту же минуту он понял, что ему ничего не интересно и то, чего он добился - не нужно ему самому.

- Пыточный ты человек, Феодосий, был на Афоне и а иностранных державах, рай искал, а насущного ничего не узнал..

Пустая хата пахла не по-людски.

- Садись, Михаил! Воротился, нигде нет благочестия - тело наружи, а душа внутри. Да и шут ее знает - кто ее щупал - душу свою..

(Феодосий)

Попробуйте в этом диком лесу человечества остаться свежим, мудрым, и прямым! Невозможно.

Неизвестный человек постоял, что-то подумал и не согласился:
— Нельзя! Куда ж мы своих ребят класть будем! Мы по росту готовили гробы: на них метины есть — кому куда влезать. У нас каждый и живет оттого, что гроб свой имеет: он нам теперь цельное хозяйство! Мы те гробы облеживали, как в пещеру зарыть.

Сафронов приоткрыл от разговорного шума один глаз и думал, какую бы ему наиболее благополучную линию принять в отношении сидящего представителя интеллигенции.

-Что такое религия? - не унимался экзаменатор.  - Предрассудок Карла Маркса и народный самогон.

Если бы все человечество лежало спящим, то по лицу его нельзя было бы узнать его настоящего характера и можно было бы обмануться.

... одеваться плохо и грязно было бы упреком бедностью к стране, которая питала и одевала присутствующих своим отборным добром, сама возрастая на силе и давлении этой молодости, на ее труде и таланте.

Однако эта музыка, теряя всякую мелодию и переходя в скрежещущий вопль наступления, все же имела ритм обыкновенного человеческого сердца и была проста, как непосильный труд из жизненной нужды.

Учреждение находилось накануне ликвидации. Лишь спустя время Сарториус понял, что предназначенное к ликвидации иногда может оказаться не только наиболее прочным, но даже обреченным на вечное существование.

Историческое время и злые силы свирепого мирового вещества совместно трепали и морили людей, а они, поев и отоспавшись, снова жили, розовели и верили в свое особое дело. Погибшие, посредством скорбной памяти, тоже подгоняли живых, чтобы оправдать свою гибель и зря не преть прахом.