Я росла во Флоренции

Вот и город так же. Он не умеет пользоваться своими богатствами. Если турист голоден, город сует ему бутерброд. Как детям бедняков в летних лагерях или в начальной школе. Естественно было бы предположить, что за многие столетия местные жители научились вести себя половчее. Поскольку улицы, как стало очевидно, всегда будут заполнены туристами, горожанам следовало бы этим воспользоваться: продавать им все на свете, выставляя в уникальной витрине, какой является Флоренция, самые фееричные новинки, самые неординарные, смелые идеи. Как делают в мировых турне культовые рок-группы, когда "на разогрев" приглашают неизвестных молодых музыкантов, мечтающих о сцене.

Мы, флорентийцы, — носители антител, позволяющих нам уберечься от невроза абсолютной красоты. Мы не стервецы, просто мы — другие. И если мы держим пришельцев на расстоянии, если подвергаем их длительному испытательному сроку, то делаем это исключительно из человеколюбия, подобно тому как индийцы, зная, что у туристов слабый кишечник, не предлагают им воду из-под крана. Способностью невозмутимо сосуществовать с шедеврами следует обзаводиться постепенно — как кишечной флорой, которой не хватает в организме европейца.

Потом до нас тоже добрались иммигранты. Появление мужчин и женщин из Африки и Восточной Европы было как фрагмент другого времени, вставленный в мозаику нашего. Времятрясение, выбивающее почву из-под ног. Они показали нам, какими были мы и весь этот мир до эпохи благосостояния. Напомнили, что голод — это вовсе не импульсивное желание "заесть" ощущение, будто ты недостаточно любим. И не внезапное стремление запихнуть в себя дикое количество первой попавшейся под руку еды, за которым следует приступ рвоты. Голод — это когда тебе нечего есть и, если это продолжается достаточно долго, ты попросту умираешь.

"Пробуждающийся раб", "Атлант", "Бородатый раб", "Юный раб". Им отведен целый коридор, и они словно свита, шествующая впереди "Давида". Но у них нет имен. Им дали название по внешнему виду, по их позе. Однажды мне подумалось, что они очень похожи на тех иммигрантов, которые, совершив смертельно опасное плавание на жутком суденышке или несколько часов проведя в воде, сходят наконец на берег, закутанные в одеяла. Этим существам суждено пробиваться через неподатливую материю, куда более твердую, чем та, что сопротивляется всем нам, — через мрамор. Но и страдая, они проявляют невероятную энергию.

В восьмидесятые главные движущие силы Флоренции — энтузиазм и незавершенность. Желание показать себя и смелость действовать. Несколько лет город словно и не вспоминал о своем самом серьезном изъяне — о хромоте, которая всегда мешала ему бежать вперед, творить и мечтать. В те годы Флоренция словно освободилась от своего вечного чувства вины.

Прошлое Флоренции заставляло ее стремиться к первенству, и от этого город страдал. Смириться с несовершенством или, еще хуже, стать его проводником для нее было невозможно.

Первого июня 1865 года Флоренция стала столицей, и продолжалось это около пяти лет. За это время ее распахнули, распластали, раскатали, чтобы было где разместить около тридцати тысяч человек. За несколько месяцев Флоренция из таинственного, средневекового, замкнутого в себе и невосприимчивого к соседям города превратится в то, чем она является по сей день: городом под постоянным наблюдением и в постоянной осаде. Поощряя этот новый вуайеризм, тот же самый Поджи создал лучшую в мире замочную скважину — площадь Микеланджело.

Я показывала пальцем на ту сладкую штуку, которую берут вместе с капучино. Произнести "корнетто" не получалось, но если бы я продолжила говорить "бриошь", как привыкла, то так и не перестала бы ощущать себя приезжей. Однако новые слова ты можешь произнести, лишь когда наконец почувствуешь их на языке, не раньше. До этого лучше помалкивать и тыкать пальцем. один прекрасный день ты входишь в кафе и заказываешь капучино и корнетто. этот момент ты переходишь из временных переселенцев и разряд горожан.

Впрочем, это все равно не то же, что родиться в Риме. И особенно провести здесь детство, Быть по-настоящему откуда-то родом — значит сделать для себя это место мерилом мира, и это обычно случается в детстве, когда мы убеждены, что на свете бывают только такие улицы, такая манера говорить, такая еда.