Видоискательница

Новая книга Софьи Купряшиной "Видоискательница" выходит после длительного перерыва: за последние шесть лет не было ни одной публикации этого важнейшего для современной словесности автора. В книге собран 51 рассказ - тексты, максимально очищенные не только от лишних "историй", но и от условного "я": пол, возраст, род деятельности и все социальные координаты утрачивают значимость; остаются сладостно-ядовитое ощущение запредельной андрогинной России на рубеже веков и язык, временами приближенный к ...

Жанры

Рейтинг LiveLib

3,7

16 оценок

5
38%
4
31%
3
13%
2
13%
1
6%

Ваша оценка

Прочитали 18Хотят прочитать 56

Рецензии

95103330 декабря 2016 г.
I was standing in your doorway, waiting for you naturally
In his usual place, pulling the battery
That warms us in the winter with you in the evening
Battery suddenly disappeared, splashed with boiling water

Ох уж эта женская проза! Как нынче барышни пишут! На что способны стали они! А мужчинки так бочком-бочком продвигаются мимо, смотрят, делают пассы руками, пытаются каталогизировать. Вот Виктор Ерофеев о её прозе: «Многие пишущие современницы Софьи Купряшиной кажутся блеющими овечками по сравнению с ней». Браво, Виктор, но только всё равно неловко. Скромнее надо, Виктор. Такие прям «в лоб» заявления про овечек ну, ей богу, ну нескромно, неизящно. Я бы написал так: многие пишущие современницы Софьи Купряшиной кажутся бледными библиотечными чулками по сравнению с ней. М, каково?! Во-первых, не затронуты сёстры наши меньшие овечки. Во-вторых, обеим сторонам (и Софье, и современницам ея) произнесены неотразимые в своём изяществе комплименты. И, наконец, в-третьих, читатель заинтригован: как это? если все вокруг библиотечные чулки, и пишут себе вполне нормально, то какова же тогда эта ваша Софья? Отэта и есть секреты копирайтерства, Владимыч.
A passing dog next door I also doused
And his boss nasty bad words uttered
I was about to give gas, but rushed the building manager
Bastard knocked me three times a dirty trash can

Ах, Софьюшка, если бы я мог, я бы лично номинировал Вас на нобелевку. Я подсчитал: за всю историю Нобелевских премий по литературе из ста семи вручённых наград только четырнадцать (14!) были вручены женщинам. А остальные – каким-то бородатым нестриженым неряхам. Это вообще как? Это нормально? А ведь, между прочим, самая первая премия в 1901 году была вручена Сюлли Прюдому за, цитирую, «выдающиеся литературные добродетели, особенно же за высокий идеализм, художественное совершенство, а также за необыкновенное объединение душевности и таланта, о чём свидетельствуют его книги». Ну и что, господа академики, неужели в престарелом Бобе Дилане, которому уже, в натуре, совершенно всё равно: какая там премия-шмемия, отвяжитесь от дедушки, вы видите какие-то качества, которые могли бы перевесить добродетели Софьюшки Купряшиной? Мда, прогнило что-то в шведском королевстве.
Hooligans attacked the girl herd
Climbed into her pockets and even a coat
A girl is severely pulled a gun
Fired again again and not hooligans

Абрам Терц писал: вольнодумство как умственная разновидность ветрености. И ещё: лень же — разновидность смирения, благодарная восприимчивость гения к тому, что валится в рот (с одновременной опасностью выпить яд, поднесенный бесталанным злодеем). В чём сила прозы Купряшиной? Кажется, каждый её рассказ состоит из одного предложения. Или даже не предложения, а фразы. Смотрите:
«На лестнице было запретно и хладно»,
или же:
«Летом ночи пахнут церковью»,
или вот ещё:
«Вечером корковар надевает на бедра простыню, ожерелье из чьих-то зубов на шею, свитую из двух зеленых выступов, бьет в гонги, моет в варенных тазах ноги, а на дне тазов — сахар и сгоревшие корки; осторожно ступает по малиновым доскам, начинает петь: «Олло керим, олло рагим, бахчияр акз» — и дальше — сплошной гортанной трелью — что-то о боге»,
или вот просто наугад открыл:
«Зажгли сиреневый свет».
И вокруг этой основной бьющей наповал фразы наверчивается потом какой-то оборот слов, запятых, даже некий сюжет иногда возникает, уверен, совершенно рефлекторно, по старой памяти. Её проза это цвето- и запахо- письменность, когда вот это одно основное предложение настолько укореняется в сознании читающего и довлеет там, что его не может оттуда спугнуть даже весь остальной ворох приплетённых слов. Это как сказали: не думай о слоне. И всё, вот он тут – слон во всю голову, никуда не деться. Это такой эксперимент: попробуй не думать о сиреневом свете, попробуй сосредоточиться на том, что главный герой – БОМЖ, она спит на вокзале, ей нечего есть, некуда идти, от неё плохо пахнет… Не-а, у тебя уже свой сюжет, который с самим рассказом ничего общего не имеет, у тебя на лестнице, на которой запретно и хладно, происходит что-то запретное, а летняя ночь пахнет ладаном, и кто-то там идёт по кромке леса, скрываясь во тьме. И тогда сюжет Купряшиной тебя начинает просто-напросто отвлекать, отнимать твой запах ночи и сиреневый свет, и ты уже не читатель, а взбешённый органах. Приёмчик подействовал. Вот такая вот механика. Всё просто: химия и жизнь.
Once in the nose clearing me there too much nakoy
With amazement I notice in the nose-finger is not my
And the hand of a stranger to him healthy as a horse
Hairy such and does not grow out of me

Ещё одна большая умница Варвара Бабицкая пишет про Купряшину на OpenSpace.ru вот что:
«Когда мы пытаемся подобрать определение поэзии — ну, например, «поэзия есть наилучшие слова, поставленные в наилучшем порядке», или придаем ей функцию «службы понимания» для языка (перефразируя знаменитое выражение Аверинцева, который назвал так филологию применительно к текстам), или цитируем цветаевское «Поэт — издалека заводит речь, / Поэта — далеко заводит речь», мы как будто тем самым обделяем прозу. Прозе остается, кажется, только сюжет — да и это преимущество современная русская поэзия у нее отбила, в балладном жанре, который осваивают такие разные авторы, как Юлий Гуголев, Федор Сваровский, Мария Степанова — и не только они. Что можно на это сказать — современная русская проза сплошь и рядом обделяет себя сама, как будто оставив поэзии дело описания внутреннего мира и взяв на себя неблагодарную задачу описания мира внешнего, и как следствие — мертвый, законсервированный язык. Мы как будто давно уже открываем книжку стихов с запросом «удиви меня» — а книжку прозы только с целью развлечься или, если и правда есть такие люди, получить ответы на наболевшие вопросы отечественной истории и русской души. Романы давно не воспринимаются как поле для эксперимента. И тут в безусловном выигрыше оказывается малая проза, которая не придавлена в такой степени «общественной нагрузкой» и самой своей малостью с самого начала избавлена от претенциозности. Дух, конечно, веет, где хочет, в том числе и в романе, но малая проза длится, только покуда в ней веет дух».
Только в отечественной малой прозе у нас, наверное, остался «покой языка» - это не его формальное спокойствие, нет, это покой за его состояние и развитие. Развитие в рамках одного автора, развитие в рамках одного авторского сборника, в одном рассказе, в одном предложении, фразе. Ты можешь выразить в рассказе абсолютно любую мысль по поводу и без повода, мысль, ради которой совершенно не стоит, как некоторые пафосные мужики-дураки, городить целый роман. Это удивительная и непоколебимая свобода.
Quickly to a mirror of God, I stuttered with fear
I never faces this in my life seen
In the bedroom, I rushed to him if there was trouble with my wife
He ran up and smiled my child is sleeping with me

IRON MAIDEN, The Viewfinder

В этом смысле спокойствия за язык, издательство НЛО и «Колибри» с серией «Уроки русского», кончено, впереди планеты всей. Здесь и Овсянки Осокина, подаренные мне благородной osservato , и Видоискательница , и Мандустра Егора Радова, и Грузия Ольги Комаровой – всё, что ни читал – дикий успех. Потому что серия лелеет именно короткую прозу. Русский рассказ – это и есть та постоянно бомжующая впроголодь девица из историй Софьюшки: туда приткнётся – напоят и изнасилуют, сюда приткнётся – дубинками изобьют, а то и дело за порнографию заведут. Вот и скитается. И нормально. Только иногда, походя, натыкается на папку своего Романа. Не того самого Великого Русского Романа, а на любой роман разной степени паршивости. Но смотрит на него, сидит у его ног, тапочку снимает-надевает, волоски на пальцах рассматривает, склонила головку, прилегла на роман и чувствует упругое сопротивление материала.
Заслуженный отдых

Туда, где роща корабельная
лежит и смотрит, как живая,
выходит девочка дебильная,
по желтой насыпи гуляет.

Ее, для глаза незаметная,
непреднамеренно хипповая,
свисает сумка с инструментами,
в которой дрель, уже не новая.

И вот, как будто полоумная
(хотя вообще она дебильная),
она по болтикам поломанным
проводит стершимся напильником.

Чего ты ищешь в окружающем
металлоломе, как приматая,
ключи вытаскиваешь ржавые,
лопатой бьешь по трансформатору?

Ей очень трудно нагибаться.
Она к болту на двадцать восемь
подносит ключ на восемнадцать,
хотя ее никто не просит.

Ее такое время косит,
в нее вошли такие бесы…
Она обед с собой приносит,
а то и вовсе без обеда.

Вокруг нее свистит природа
и электрические приводы.
Она имеет два привода
за кражу дросселя и провода.

Ее один грызет вопрос,
она не хочет раздвоиться:
то в стрелку может превратиться,
то в маневровый паровоз.

Ее мы видим здесь и там.
И, никакая не лазутчица,
она шагает по путям,
она всю жизнь готова мучиться

Александр Ерёменко

David Rappeneau
Читать далее
23 понравилось
508
Sest22 сентября 2025 г.
Бессмысленное словоизвержение
Читать эту книгу была огромная ошибка. В поисках неизведанного меня часто заносит не туда. В принципе, я так и не понял зачем я это читал, ни одного позитивного звоночка не было. Начиная с того, что автора любит и ценит Виктор Ерофеев,которого я терпеть не могу и считаю конъюнктурным графоманом, заканчивая предисловием, которое написал Николай Александров (не знаю кто это). Иронично попеняв автору за разнузданность, он долго восхищается страстным и лингвистически одержимым языком этой книги, из чего становится ясно, что сказать больше нечего.
С критиком тут сложно не согласиться. Перед нами как бы сборник рассказов, который не является ни сборником, ни рассказами. Подавляющее большинство написанного – какие-то бурные эякуляции словами и предложениями, которые не становятся ни историями, ни мыслями, ни даже чувствами. По прочтении этих текстов в голове остается звенящая пустота, смешанная с легкой брезгливостью. Попытки заигрывания с классикой, навроде Ваньки Жукова или «Педагогической поэмы»нелепы, метафоризм богатый, но бессмысленный, алкоголизм и половые сношения появляются сразу, как только иссякают прочие идеи, а так как идей там немного,то бухают и трахаются там постоянно. Более-менее осмысленное чтение – диктант (как занятное лингвоупражнение) и сочинение «Как я провел лето» (просто занятно). Хорош рассказ «Прошлое», самый первый. В общем, все. Самое часто встречающееся в книге слово – трУсы, это же надо было умудриться.
В общем. Это читать не надо. Почти скам (если убрать первый рассказ, то скам без слова почти).
Читать далее
22 понравилось
98
niniko26 июня 2013 г.
Все герои в сборнике, включая детей, существуют до и вне всякой цивилизации и социума. Они вышли из леса, верят основному инстинкту, ориентируются на луну, ветер, какое-то обрывочное зрение и сладкие пары спирта. Они вылезли из-под земли, из болот, были помещены зачем-то в жизнь и тянутся назад к черному перегною ("Я лучше буду кротом", — говорит одна из героинь). Они не ставят себя выше животных и обращаются с собой соответственно (от нежеланного ребенка можно избавиться, сделав "укол собачьим абортным лекарством").
Нельзя беречься, да и зачем, они от рождения пребывают в процессе разбалансировки, распада.

Только что, вынув в туалете пальцами гнилой кровоточащий зуб, а потом клок волос из-за плохого питания.
Здесь никому не быть целым. Это среда разлитого в воздухе и в головах пост-апокалипсиса. Возможно, всё уже кончилось, а мы и не заметили.

Треск корабля, черные трубы, колодец сестер милосердия, бромистый калий, пиявки, треск разрываемого холста, попранные рамы, голова — в дождь, разноцветные голоса, просоленная одежда, наслоения пустоты.
Все живое и животное, цветет бурьян, и на шляпах героинь гаснут маргаритки. "Что это с тобой? — Радиация". Язык исходит от живота и телесного низа, ищет, как сказаться, почти по-платоновски: она "смотрела навзрыд картины", он "опотрашИлся от сугубой толстой тоски", ей надо идти и она "пошла жить дальше". Если платоновским героям "некуда жить", то герои Купряшиной самозабвенно живут дальше, выгорают до конца, как спиртовка:

Нежность в химическом эквиваленте — спирт.
А сколько нежности. Родионовской "нежности в этих нечетких во тьме силуэтах отрубленных рук или птиц". Нежности к ранам и грязи:

Человек, который спит в переходе в луже собственной крови, нежно зажав в руке крупный осколок бутылки. Он весь такой неприбранный, что похож на моего любимого. (…) Так во мне рождается всё.
Язык местами взлетает до поэзии:

жар полыхает прямо из футболки, ну и так далее – наколки, креолки, картины, корзины – вся пыльная снедь у мебельного магазина.
Или:

Мужичок прилег, не поняв, да так и уснул на синем мохе – мхе, мху – и видел холодные черные листья в воде. И мы проснулись с ним посредине: жизни, болота, земли.
Герои, как тот мультяшный тасманский дьявол, пребывают в бесконечном метании, верчении, обсессивном копании в своих осколках и крошках. Тут все — гимн хаосу:

Да и полигамность, да и многое другое говорит само за себя, что недоразумение как материал и как прием — сплошное недоразумение, потому что материал слит с приемом и равен ему. Но всею жизнию движет недоразумение. А если еще ширше, по Аристотелю — перипетия.
Рассказ "Оно" звучит как манифест:

Каждому свое... Я физически чувствую, как жизнь выпихивает меня из себя — мне нет места в бабьем царстве и мужском кондоминиуме. Я не хочу ни туда, ни туда (...) Так что да здравствуем мы — люди среднего рода — недовоплощенные мужчины и перевоплощенные женщины. Честь нам и слава — грош нам цена! Благодаря нам мир еще не рухнул в мертвые объятия цивилизации. Аминь.
Читать далее
8 понравилось
69

Все рецензии

Цитаты

Fortuna-ta20 октября 2018 г.
И вот уж еду я мимо толстого тополя, мимо железной галочки МОСКВА, все конструкции меня радуют, и сладкими пальцами я тяну бумажку помельче, чтобы не задушил меня на Мичуринском проспекте мудреный таксист — пожилой говнюк, молодой разведчик денег, а впрочем — почему бы меня не задушить? А? А? А?!!!
527
judgedoom3 октября 2018 г.
Я говорю — выстарела, ты говоришь — выгорела, а я просто жду выстрела и приталенный гроб из Миргорода.
201
judgedoom3 октября 2018 г.
Это великая сила искусства — видеть и знать, как душный пар размывает силуэты и углубляет ранние тени, как пылятся по обочинам розы, продаваемые в бутылках «Алазанской долины» — старых и широких, оплетенных пластмассовой вязью бутылях, как густеет вечер и пенится молодость, и вместе с серпантином — каплями виноградного сока в пыли — уходит жизнь.
63